Несложно заметить, что чаще всего декларации любви к себе исходят из страха быть удобным для других, принадлежать власти чужих интересов. И за всем этим стоит какая-то травма, некий надлом, после которого любовь к себе становится формой спасения, ограждающей человека от встречи с Другим. Но такая любовь не следствие, но скорее средство ограждения себя от мира, и, главное, она лишена свободы, – она не свободное и абсолютное принятие себя, – где есть место страху, уязвимости, неопределенности. Она редуцирована до постоянного контроля за собой и своими границами, а значит пронизана страхом перед возможностью пропустить сквозь нечто враждебное себе.

Свобода не в том, чтобы делать то, что захочется, – само такое желание может быть навязано тебе Другим. Но свобода может быть там, где мы избавлены от тотального влияния Другого на нас. Но когда такой взгляд на себя исходит из страха перед Другим, перед возможностью быть в его власти, и мы оказываемся вынуждены манифестировать свою автономию, отстаивая свои границы и интересы, мы нисколько не свободы от Другого, мы в такой же перед ним зависимостью, как и в тех случаях, когда пытаемся угодить ему и понравиться, и получить его одобрение.