Научно-исследовательские учреждения АН СССР уместно рассматривать в качестве институциональной «матрешки», в рамках которой сосуществовали академические, партийные и неформальные структуры. Помимо прочего, такая структурная сложность определяла особенности прохождения послевоенных идеологических кампаний. Таким образом, можно говорить, используя терминологию (но не идеальную модель) П. Бурдьё, о взаимопроникновении различных полей: поля науки и поля политики.

В своем докладе я постараюсь отойти от традиционного виктимизирующего нарратива об ученых как жертвах идеологического давления. Я заостряю внимание на том, что эффективность и разрушительность кампаний во многом зависели от состояния научной среды и сложившегося в ней баланса сил. Ее высокая конфликтогенность, как это было в Институте истории АН СССР, приводила к вовлечению в проработки широкого круга участников и имела разрушительные последствия для локального научного сообщества.

Насколько в таких условиях была возможна академическая свобода? В определенном смысле можно говорить о сохранении автономии научного поля, выработавшего различные механизмы минимизации административных и идеологических интервенций. Эти механизмы определялись неформальными институтами и практиками: клановой солидарностью, патронажем, формализацией проработок и т.д.

Виталий Тихонов, доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института истории РАН

Книга Виталия Тихонова  « Полезное прошлое. История в сталинском СССР»: https://clck.ru/3Uy9kD

01:20 — Начало доклада

27:55 — Вопрос о подходящем социологическом инструментарии для описания сталинского общества

33:28 — Вопрос об усложнении институционального поля и дистанции. Вопрос о категории свободы

38:22 — Вопрос о языке идеологических кампаний

40:30 — «Лакмусовый тест» на пригодность методологии Бурдье

43:03 — Вопрос о вовлеченности высших лиц государства в обсуждении истории

Это подкаст проекта nlo.media издательства «Новое литературное обозрение». 

Мы в Telegram: @nlobooks 

VK: https://vk.com/nlobooks 

www.nlobooks.ru 

Доклад, прочитанный на XXXI Банных чтениях.

Прежде всего в докладе пойдет речь о многозначности самых широкоупотребительных слов. Одно из них — свобода, в данном случае свобода образования. Если смотреть со светской точки зрения, свобода образования в XIX веке — это свобода от церкви, от религиозных догматов и диктата духовенства. Но в конце 1830-начале 1840-х годов во Франции под свободой образования понимали нечто совершенно иное: свободу для верующих католиков давать детям образование религиозное, а не то, какое предоставляла им государственная светская корпорация. Причем корпорация эта, ведавшая не только высшим, но и средним и даже начальным образованием, называлась во Франции Университетом. Огромное множество брошюр, статей и речей было написано и опубликовано в ходе этой борьбы за свободу (религиозного) образования и против нее; в бой были брошены такие мощные силы, как светские публицисты и мыслители Жюль Мишле и Эдгар Кине, которые в своих лекциях обличали покушения «борцов за свободу образования» на эту самую свободу. Ведь каждая из противоборствующих сторон понимала ее по-разному. Но доклад будет посвящен не только и не столько этому, сколько тому, как Университет (во всех его воплощениях, начиная с коллежей и начальных школ) изображался в сатирической нравоописательной прозе, служившей людям первой половины XIX века своего рода «протосоциологией». Это и есть тот «вид снизу», который позволяет понять, как относились к Университету простые потребители.

Вера Аркадьевна Мильчина — кандидат филологических наук, историк литературы, переводчик. Ведущий научный сотрудник Института высших гуманитарных исследований им. Е.М. Мелетинского РГГУ.

Книги Веры Мильчиной, вышедшие в «НЛО»: 

Имена парижских улиц: https://clck.ru/3UZobR

«С французской книжкою в руках…»: https://clck.ru/3UZobc

Как кошка смотрела на королей: https://clck.ru/3UZobo

«И вечные французы…»: https://clck.ru/3UZobw

00:30 — Начало доклада

51:18 — Вопросы: университет, образование и наука во Франции XIX века

54:20 — Можно ли говорить о реализме источников?

56:09 — Параллели в английской и русской литературе

57:55 — Источники вдохновения для сатирических текстов об образовании

Это подкаст проекта nlo.media издательства «Новое литературное обозрение»

Мы в Telegram: @nlobooks

https://nlobooks.ru/nlomedia/

Первые свидетельства последовательного и почти не менявшегося с годами негативного отношения Толстого к любым институциям относятся ко времени его недолгой и катастрофически неудачной университетской учебы и окончательно оформляется в годы армейской службы. Университет и армия в значительной степени, сего точки зрения, подобны друг другу логикой институционального насилия и иерархии, предусматривающей право одних людей принимать решения за других и определять, как нижние чины или младшие по возрасту должны себя вести, что знать и какими становиться. Идеальный выпускник университета оказывается для него подобен идеальному солдату и офицеру — это внешняя рамка, своего рода Прокрустово ложе, в которое живой человек не может вписаться без деформации собственной личности, тем более пагубной, чем добровольнее было подчинение образцу. 

В годы создания яснополянской школы Толстой формирует практику, а вслед за ней и теорию образования, которое должно представлять собой свободный и взаимный обмен знаниями и умениями и полностью противоположно идее «воспитания», основанного на узаконенном насилии. Отсюда проистекает его поддержка концепции «Костомаровского университета», работающего без программ, экзаменов и отчетности, а основанного на платных лекциях, которые студенты слушают по желанию. Возражения, что таким образом уничтожается сама идея университета, не озаботили Толстого, поскольку он считал эту идею ложной, а институцию не заслуживающей существования. Позднее свои категорическое неприятие идеи «воспитания» Толстой распространил и на отношения между родителями и детьми, назвав попытки определять будущее другого человека «соблазном устроительства», неизбежно приводящим к насилию. 

Андрей Леонидович Зорин — доктор филологических наук, профессор Оксфордского университета, РГГУ и РАНХиГС. Член редколлегий журналов «Новое литературное обозрение», «Slavic Review», «Cahiers de Monde Russe». Сфера интересов – русская литература и культура конца XVIII – начала XIX века в европейском контексте, история эмоций, история образованного сообщества в России и СССР.

Книги:

Кормя двуглавого орла https://clck.ru/3UKL7z

Жизнь Льва Толстого https://clck.ru/3UKL9G

Появление героя https://clck.ru/3UKL9u

«Особый путь»: от идеологии к методу https://clck.ru/3UKLAj

00:20 — Начало доклада 

30:01 — Начало секции вопросов. Не противоречит ли Толстой сам себе, уча морали в баснях? 

30:30 — Роль литературы в образовании по Толстому 

36:30 — Толстой и современные идеи по реформе образования 

42:10. — Толстой и насилие языка, Толстой и рынок 

50:30 — Протесты студентов Петербургского университета

Это подкаст проекта nlo.media издательства «Новое литературное обозрение»

Мы в Telegram: @nlobooks

https://nlobooks.ru/nlomedia/

Могут ли академические свободы существовать в отсутствие политических свобод? С одной стороны, у большинства диктаторских режимов есть история репрессий против ученых. С другой — само наше определение академических свобод происходит из Пруссии, которая во времена Гумбольдта не была особенно либеральным государством и, тем не менее, предположительно, признавала их.

Ответ, вероятно, состоит в критике вопроса. Правильнее будет спросить, какие типы режимов будут ущемлять какие из академических свобод. Ограничение академических свобод вряд ли может быть для какой-либо диктатуры самоцелью. Оно производится постольку, поскольку исследования ученых или преподавание ими своего предмета могут быть угрозой ее легитимности.

В свою очередь, это зависит от того, как устроена легитимность. Мы можем выделить два измерения, которые влияют на отношение режима к научным исследованиям.

Первое касается сферы ответственности, которую режим ощущает себя несущим в глазах населения и которая варьируется от очень широкой — включающей, например, нравы молодежи и даже стихийные бедствия — до очень узкой, исключающей, скажем, инфляцию.

Второе касается предполагаемой длины цепочек ассоциаций, которые население может прослеживать. Превращается ли абстрактная критика неолиберализма в образовании в персональное неодобрение диктатора, при котором осуществляются неолиберальные реформы?

Отношение соответствующих режимов к социальным наукам можно проследить, сравнив ограничения работы социологов в СССР — при режиме, который предельно расширял свою сферу ответственности и верил в почти неограниченную длину ассоциативных цепочек, — с ее судьбой в контексте минималистских диктатур, считающих себя неуязвимыми для любой критики, кроме жестко сфокусированной на персональных решениях в отдельных узких сферах.

Михаил Соколов, социолог, Университет Висконсина в Мэдисоне.

0:20 — Начало доклада

23:20 — Вопрос о типажах режимов

29:37 — Вопрос об Ирвинге Гофмане и структуре советского общества

37:17 — Вопрос об уничтожении и возрождении социологии чтения

Это подкаст проекта nlo.media издательства «Новое литературное обозрение»

Мы в Telegram: @nlobooks

https://nlobooks.ru/nlomedia/

На протяжении последних сорока лет исследование сталинской культуры на Западе и в России происходило хотя и асинхронно, но в обычном режиме догоняющего развития. Эта асинхронность выражалась в том, что волны методологической и политической конъюнктуры накатывали одна на другую. В соответствии с этим, менялся методологический репертуар и точка рефракции, темы поворачивались таким образом, что огромные культурные пласты и целые исторические периоды попадали в невидимую зону и оказывались в тени. Так, вследствие поворота с середины 1980-х годов интереса в России к авангарду, Серебряному веку и религиозной философии (то, что было в сфере интереса в западной русистике за три десятилетия до того) в невидимой зоне в 1990–2000-е оставалась сталинская культура, которая начала выходить из нее спустя лишь два десятилетия (тогда как на Западе в это время эти темы уже активно разрабатывались). 

В 2010–2020-е проявился интерес к национальным литературам бывших советских республик. На этот раз точка рефракции сдвинулась влево таким образом, что в тени оказалась советская многонациональная литература как имперский проект. Между тем, репертуар методологических подходов, связанный с постколониальной теорией, который используется для исследования национальных литератур, не пригоден для исследования советской многонациональной литературы как имперской институции. В обоих случаях можно видеть, как политическая конъюнктура влияла на выбор тем и методологии, как доминирующие позиции в дисциплине адептов тех или иных подходов влияли и влияют на разработку целых исторических периодов и пластов материала. Методологические моды (cultural studies в 1990-е, postcolonial theory в 2000-е, а также многие другие) играли и играют определяющую роль в приоритезации тех или иных тем.

Евгений Добренко — филолог, историк культуры, профессор Шеффилдского университета (Великобритания). Специалист по советской и постсоветской литературе и культуре, соцреализму, истории российского и советского кинематографа, критической теории и советской культурной истории.

Книги:

Поздний сталинизм https://clck.ru/3TjmQv

Госсмех https://clck.ru/3TjmT9

00:20 — Начало доклада  

20:06 — Вопрос о коллегиальном управлении ученых  

25:50 — Вопрос о ревизионистской перспективе исследования СССР  

30:50 — Вопрос об ускользании от исследовательского внимания определенных тем  

37:06 — Вопросы об эпистемологическом давлении и дисциплинарном давлении  

41:51 — Реплика о научной моде  

Это подкаст проекта nlo.media издательства «Новое литературное обозрение»

Мы в Telegram: @nlobooks

https://nlobooks.ru/nlomedia/

«Things don’t just add up», — пишет Кэтлин Стюарт в своем очерке слабой теории. Между событиями, людьми, практиками выстраиваются отношения. Среди множества отношений, которые выстраиваются в университетах, я хотел бы выделить одно — отношение к знанию. Говоря «отношение», мы принимаем такую точку зрения на университеты, с которой они выступают как гетерогенные множества стратегий апелляции к знанию, развития знания, подавления и распространения знания. 

Аналитический вопрос, точнее семейство вопросов, можно тогда сформулировать: как структурированы отдельные отношения к знанию? Какова их композиция? Каким силовым линиям эти отношения следуют и как они пересекаются? Ссылаясь на Тристана Гарсию, я бы определил разницу между вопросами «какой» (какое качество) и «как» (следует действовать) как различие между моралью и этикой. Соответственно, среди ключевых узлов карты, которую я здесь буду набрасывать, оказываются моральные нормы и идеалы, этические правила и политики, стратегические ориентиры и тактические решения. 

Открывая разговор на слабой теоретической ноте, я хотел бы продолжить свое отношение к университетскому делу в связи с двумя характеристиками, которые на протяжении уже некоторого времени часто относятся к университетам и академическому делу: «открытость/открытое» и «свобода/свободное». В своем докладе я бы хотел сделать 3 вещи: описать эпизод из недавней истории пары «открытое/свободное»; показать релевантность этого эпизода для слабой теории академической свободы; обсудить следствия определенных моральных и стратегических отношений.

Петр Caфронов, философ, независимый исследователь.

Это подкаст проекта nlo.media издательства «Новое литературное обозрение»

Мы в Telegram: @nlobooks

https://nlobooks.ru/nlomedia/

Институт академических свобод меняет содержание понятия и социально-культурный смысл в процессе исторической эволюции университета. Первичным и самым ранним его значением было вполне социально-правовое по своему назначению уравнивание в правах с другими общественными единицами городской жизни — гильдиями. Университетская корпорация этого раннего периода признавалась обладающей теми же правами, что и все другие профессиональные сообщества, пребывающие в черте города. В своих более поздних версиях вплоть до Нового времени идея свобод начинает ветвиться в существенной зависимости от типа и места пребывания. И если «свобода» в отношениях с внешним окружением остается достаточно постоянной величиной, то для сообществ внутри корпорации разброс этого корпоративного блага в зависимости от типа университета был довольно заметен. В настоящее время, как кажется, мы продолжаем пользоваться понятием, которое обретало свою окончательную форму в XVIII–XIX вв., начиная с опытов Галле и Геттингена, и нашло свою окончательную формулировку в проекте Гумбольдта. В рамках проекта Берлинского университета «академическая свобода» приобретает свое законченное для того времени и прагматическое назначение. Смысл занявшей более столетия «реформы академических свобод» можно обозначить как становление института поиска и идентификации эвристичных по своей сути проблемных вопросов, связанных с исторической миссией университета, сама постановка которых возможна исключительно в случае наличия этого института. Можно указать, по крайней мере, на три ареала таких проблем, где присутствие академических свобод в своем современном толковании оказывается критичным: проблема научной истины, проблема воспроизводства критического мышления и проблема «свободопользования».

Сергей Эдуардович Зуев — исследователь культуры, специалист по менеджменту в культурной сфере, кандидат искусствоведения, профессор. Ректор Московской высшей школы социальных и экономических наук («Шанинки»).

Журнал «Новое литературное обозрение»: https://clck.ru/3AmE72.

Это подкаст проекта nlo.media издательства «Новое литературное обозрение». 

Мы в Telegram: @nlobooks 

VK: https://vk.com/nlobooks 

www.nlobooks.ru 

https://nlo.media/

Доклад, прочитанный на XXIX Банных чтениях (https://clck.ru/3QePjR).

Поражение России в войне с Японией и революция 1905–1907 годов породили взлет публицистических и философских рассуждений о российской государственности и ее будущем. Начиная с публицистики в журналах «Новый путь», «Вопросы жизни» и «Перевал», одним из направлений этих рассуждений оказывается критика империи, и как автократического режима, и как режима, противостоящего национально-культурному строительству. Как я постараюсь показать, перечитывание этих рассуждений сегодня дает дополнительные точки опоры для интерпретации опыта русского ХХ века, включая как механизмы сохранения имперского импульса, так и стратегии развития горизонтальных сообществ и неимперского зрения. 

Ирина Даниэлевна Шевеленко — Ph.D., Stanford University; профессор русской литературы Висконсинского университета (Мэдисон, США). Автор работ по истории русского модернизма и литературе русской эмиграции. 

Книги и публикации:

Литературный путь Цветаевой https://clck.ru/3Sd7GA

Модернизм как архаизм https://clck.ru/3Sd7Ph

00:20 — Начало доклада

24:12 — Территориальный вопрос и интеллигенция

32:35 — В чем уникальность имперского опыта России

Журнал «Новое литературное обозрение» No. 183 (5/2023): https://clck.ru/3Q23Bj

Отчет о конференции в журнале: https://clck.ru/3Q239P

Это подкаст проекта nlo.media издательства «Новое литературное обозрение»

Мы в Telegram: @nlobooks

www.nlobooks.ru

Доклад, прочитанный на XXIX Банных чтениях (https://clck.ru/3QePjR).

Проблема России в том, что она никак не может сформулировать свое место в мире, в истории мировой политики и цивилизации; проблема русских гуманитарных наук в том, что они эту проблему игнорируют. 

Попытки «догнать и перегнать» Запад в применении новейших методологий постмодернизма не способствовали преодолению традиции руссоцентризма и (недобровольного) провинциализма. Европа по-прежнему воспринимается как эталон подражания, но не как объект подробного изучения или даже обоснованной критики. Такое упущение не может не отражаться отрицательно и на понимании «собственной» русской истории. 

Сегодня «имперскость» воспринимается как злокачественный принцип, прямо противоположенный «европейским ценностям». Но во времена Петра Великого всё было с точностью до наоборот. Создание Российской империи рассматривалось как составная часть проекта «европеизации России», интеграции её в «систему великих европейских держав». Военно-политическое вовлечение в европейские дела, однако, создавало поле для возникновения новых конфликтов и проблем (геополитических, культурных, психологических), которые руссоцентричная историография оказывалась не всегда в состоянии адекватно освещать. 

Лоренц Эррен — PhD, доцент кафедры истории Восточной Европы Майнцского университета имени Иоганна Гутенберга.

20 — Начало доклада

1440 — Начало блока вопросов. «Немец» как антипример в дискурсе декабристов

1665 — Борьба за свободу и борьба за привилегии

2128 — Обида как политический аффект

Журнал «Новое литературное обозрение» No. 183 (5/2023): https://clck.ru/3Q23Bj

Отчет о конференции в журнале: https://clck.ru/3Q239P

Это подкаст проекта nlo.media издательства «Новое литературное обозрение»

Мы в Telegram: @nlobooks

www.nlobooks.ru

Доклад, прочитанный на XXIX Банных чтениях (https://clck.ru/3QePjR).

Может ли позднесоветский андеграунд рассматриваться как модель культуры, альтернативная централизованной, подчиненной государству, иерархической модели, лежащей в основании советской культуры? Ведь именно эта, советская, модель, создаваемая с 1920-х годов, стала важнейшим проводником имперских идей и имперской государственности, поддерживая, несмотря на декларации, русификацию колонизированных культур (в пределах СССР) и мифологию культурного превосходства «метрополии» и вообще «центра» (в глобальном масштабе).

Андеграунд, напротив, децентрализован, он устроен по принципу архипелага и состоит из множества – не изолированных, но автономных – «островов». По выражению Д. А. Пригова, андеграунд создавал свои «квази-институции», а по определению Клавдии Смолы, именно эти квази-институции сыграли важную роль в формировании позднесоветского суррогата хабермасовской публичной сферы (как «площадки осмысленной дискуссии, конституированной на принципах доступности и равенства субъектов, происходящей в рамках правил, установленных и принятых в процессе взаимодействия»).

Андеграундная модель возрождала те условия существования культуры, которые сложились на рубеже XIX-XX веков, и которые отчасти сохранялись и в 1920-е годы. Однако, в ней можно увидеть и прообраз новой русской культуры XXI века, в которой участие государства минимизировано и строго ограничено, а роль самиздата и тамиздата берет на себя интернет.

Рассматривая андеграунд как возможный прототип для новой руссофонной культуры, важно отметить одну принципиальную слабость воплотившейся в нем культурной стратегии. Когда в 1990-е годы официальные запреты были сняты, выяснилось, что только очень немногие лидеры андеграунда могли вписаться в новый культурный ландшафт. Андеграунд, выйдя из подполья, весьма незначительно расширил свою аудиторию, а это означает, что вопрос о переводе открытий андеграунда на язык популярной культуры остается не решенным.

Отсюда вырисовывается спектр задач, стоящих перед теми авторами и исследователями, которые видят свою роль в продолжении и развитии культурных традиций советского андеграунда, а в широком смысле, и построения по этому образцу новой культурной архитектуры, анти-имперской по своей логике и структуре. Осознанным общим принципом этого процесса может стать деконструкция позиции власти – не только внешней по отношению к культурным акторам (цензура, полиция), но и прежде всего, воплощенной в самой позиции руссофонного интеллектуала или художника.

Марк Липовецкий – доктор филологических наук. Профессор Колумбийского университета (Нью-Йорк).

00:20 — Начало доклада

24:28 — Вопрос о проблеме групповой и коллективной идентичности в андеграунде

29:11 — Вопрос об этосе независимости неподцензурной культуры

35:33 — Отказ от участия в советской социальности и вненаходимость

38:11 — Разные модели космополитизма в андеграунде

41:50 — Дискуссия о наследии андеграунда

Журнал «Новое литературное обозрение» No. 183 (5/2023): https://clck.ru/3Q23Bj

Отчет о конференции в журнале: https://clck.ru/3Q239P

Это подкаст проекта nlo.media издательства «Новое литературное обозрение»

Мы в Telegram: @nlobooks

www.nlobooks.ru