В первой беседе писатель и драматург Леонид Жуховицкий рассказывает о голодном довоенном детстве в Москве, о разговорах, которые ходили тогда: о врагах народа, просивших сохранить им жизнь, и о том, будет ли война. Начало войны застало Леонида в Евпатории, где он отдыхал вместе с отцом. После возвращения в Москву вместе с матерью эвакуировался в Новосибирск, а затем — в Томск, где также голодал и едва не умер от тифа. Вернувшись в Москву в 1944 году, с матерью и бабушкой поселился в бараке в районе Коптево, а затем — в полуподвальной коммуналке в Историческом проезде с видом на Кремль. Несмотря на все бытовые сложности Жуховицкий закончил школу с золотой медалью, однако поступить на журфак МГУ не удалось — был самый разгар кампании по борьбе с космополитизмом. Будущий писатель поступил в Литературный институт, где его однокурсниками оказались многие известные в будущем поэты и писатели, прошедшие фронт. Воспоминаниям о них и преподавателях Литературного института посвящена заключительная часть беседы.

Вторая беседа с членом-корреспондентом РАН, химиком Александром Борисовичем Зезиным посвящена научной биографии ученого. Первая часть – рассказ о кафедре высокомолекулярных соединений на химическом факультете МГУ, возглавляемой создателем советской полимерной школы Валентином Алексеевичем Каргиным. Александр Борисович рассказывает об изучении интерполиэлетролитных комплексов в СССР и развитии своих научных интересов. Центральный сюжет беседы — обстоятельный рассказ об участии ученого в ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС, в ходе которой успешно применялись  интерполимерные комплексы, механически предотвращавшие на некоторое время вымывание и выветривание зараженных веществ из почвы. Во второй части беседы ученый рассказывает о своем сотрудничестве с Институтом медицинских полимеров – о разработке полимерных мембран для систем искусственного кровообращения и участии в проектах создания искусственных почки и печени.

Вторая беседа с членом-корреспондентом РАН, химиком Александром Борисовичем Зезиным посвящена научной биографии ученого. Первая часть – рассказ о кафедре высокомолекулярных соединений на химическом факультете МГУ, возглавляемой создателем советской полимерной школы Валентином Алексеевичем Каргиным. Александр Борисович рассказывает об изучении интерполиэлетролитных комплексов в СССР и развитии своих научных интересов. Центральный сюжет беседы — обстоятельный рассказ об участии ученого в ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС, в ходе которой успешно применялись  интерполимерные комплексы, механически предотвращавшие на некоторое время вымывание и выветривание зараженных веществ из почвы. Во второй части беседы ученый рассказывает о своем сотрудничестве с Институтом медицинских полимеров – о разработке полимерных мембран для систем искусственного кровообращения и участии в проектах создания искусственных почки и печени.

Вторая беседа с членом-корреспондентом РАН, химиком Александром Борисовичем Зезиным посвящена научной биографии ученого. Первая часть – рассказ о кафедре высокомолекулярных соединений на химическом факультете МГУ, возглавляемой создателем советской полимерной школы Валентином Алексеевичем Каргиным. Александр Борисович рассказывает об изучении интерполиэлетролитных комплексов в СССР и развитии своих научных интересов. Центральный сюжет беседы — обстоятельный рассказ об участии ученого в ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС, в ходе которой успешно применялись  интерполимерные комплексы, механически предотвращавшие на некоторое время вымывание и выветривание зараженных веществ из почвы. Во второй части беседы ученый рассказывает о своем сотрудничестве с Институтом медицинских полимеров – о разработке полимерных мембран для систем искусственного кровообращения и участии в проектах создания искусственных почки и печени.

В третьей беседе Глеб Николаевич рассказывает о том, как решил сменить направление своей научной деятельности с арабистики на геологию.  После окончания Института востоковедения ученый уехал работать в Сирию, где обнаружил, что его арабский совершенно непонятен местным жителям и нужно переучиваться. Однако после возвращения в Москву, принял решение заняться исследованиями в области геологии и поступил на горный факультет Политехнического института. Чтобы иметь возможность заниматься новой профессией, он отправился «за профессиональным стажем» в четырехмесячную экспедицию на Колыму, где сполна оценил колорит местного населения и быта. В 1956 году обучение было прервано Суэцким кризисом: Глеб Николаевич был вынужден вновь отправиться на Восток, в Каир, где в течение двух лет служил референтом в советском посольстве. По возвращении из Египта ученый опять отправился в экспедицию — на этот раз в Туву, а после возвращения, наконец-то поступил в Институт минерального сырья (ВИМС), а затем — в Институт океанологии. Именно в этом институте ученым было начато изучение ураноносных океанских отложений и фосфоритов, с которыми связаны совершенные им открытия. Завершает беседу разговор о печальном состоянии современной российской океанологии, в частности о безответственном отношении к коллекциям геологических образцов, которые зачастую оказываются на помойке. Беседа записана в рамках совместной исследовательской программы Фонда «Устная история» и Нефтегазового центра МГУ.

С Дмитрием Жилинским нами была записана одна беседа, за два месяца до его кончины. Вероятно, это последнее интервью художника, признанного мастера второй половины ХХ века.  Он ученик Павла Корина и Николая Чернышева, сосед и друг Владимира Фаворского. Его художественные и эстетические принципы во многом определили пути творческих поисков художников-семидесятников с их вниманием к пластическим задачам, почитанием художественных традиций и интересом к символу и метафоре. В беседе художник рассказывает о жизни в коммуне близ Сочи, о раскулачивании семьи, аресте и реабилитации отца, расстреле деда, повторном аресте и расстреле отца, жизни семьи «врага народа». А следом — о немецкой оккупации в годы Великой Отечественной войны и мальчишеском «партизанстве». В 1943 году Жилинский поступил в Строгановское училище, а затем, с курьезом и звонком, в Суриковский институт. Дмитрий Дмитриевич вспоминает о своем первом опыте работы в монументальной живописи — фреске «Каменный век» — и о принесшей ему известность картине «Гимнасты СССР». Выдающиеся события оттепели — выставка Пикассо в Музее изобразительных искусств имени А.С. Пушкина, Всемирный фестиваль молодежи и студентов в 1957 году и Американская выставка в Сокольниках мало повлияли на творческую судьбу Жилинского. «Я всегда оставался учеником своей школы», — говорил он.

С Дмитрием Жилинским нами была записана одна беседа, за два месяца до его кончины. Вероятно, это последнее интервью художника, признанного мастера второй половины ХХ века.  Он ученик Павла Корина и Николая Чернышева, сосед и друг Владимира Фаворского. Его художественные и эстетические принципы во многом определили пути творческих поисков художников-семидесятников с их вниманием к пластическим задачам, почитанием художественных традиций и интересом к символу и метафоре. В беседе художник рассказывает о жизни в коммуне близ Сочи, о раскулачивании семьи, аресте и реабилитации отца, расстреле деда, повторном аресте и расстреле отца, жизни семьи «врага народа». А следом — о немецкой оккупации в годы Великой Отечественной войны и мальчишеском «партизанстве». В 1943 году Жилинский поступил в Строгановское училище, а затем, с курьезом и звонком, в Суриковский институт. Дмитрий Дмитриевич вспоминает о своем первом опыте работы в монументальной живописи — фреске «Каменный век» — и о принесшей ему известность картине «Гимнасты СССР». Выдающиеся события оттепели — выставка Пикассо в Музее изобразительных искусств имени А.С. Пушкина, Всемирный фестиваль молодежи и студентов в 1957 году и Американская выставка в Сокольниках мало повлияли на творческую судьбу Жилинского. «Я всегда оставался учеником своей школы», — говорил он.

Четвертая беседа с Игорем Шелковским полностью посвящена истории журнала «А — Я», посвященного советскому подпольному искусству, который художник почти в одиночку издавал в Париже. У этого журнала была необычная редакция: половина ее (Шелковский) находилась в Париже, а вторая половина — в лице Александра Сидорова — в Москве. Это накладывало особенный отпечаток на работу, поскольку материалы из СССР было очень непросто передавать через границу. Другая проблема заключалась в том, как передать номера журнала обратно — в СССР. Наконец, Шелковскому приходилось искать деньги у разных спонсоров, одним из которых была муза Аристида Майоля Дина Верни, и самостоятельно выполнять все работы по верстке и подготовке журнала к печати. Но несмотря на трудности «А — Я» стал пользоваться популярностью, превратившись в авторитетный источник информации о жизни советского андерграунда. Параллельно с историей создания журнала мы узнаем о людях, с которыми сталкивался художник в эмиграции. Например, помощь в издании журнала Шелковскому оказывали Андрей Синявский и его жена Мария Розанова, у которых был собственный печатный станок. Художник рассказывает подробности о жизни Синявского и его отношениях с окружающими. Когда началась перестройка, журнал «А — Я» прекратил свое существование, поскольку Шелковский решил, что необходимость в таком журнале отпала.

Четвертая беседа с Игорем Шелковским полностью посвящена истории журнала «А — Я», посвященного советскому подпольному искусству, который художник почти в одиночку издавал в Париже. У этого журнала была необычная редакция: половина ее (Шелковский) находилась в Париже, а вторая половина — в лице Александра Сидорова — в Москве. Это накладывало особенный отпечаток на работу, поскольку материалы из СССР было очень непросто передавать через границу. Другая проблема заключалась в том, как передать номера журнала обратно — в СССР. Наконец, Шелковскому приходилось искать деньги у разных спонсоров, одним из которых была муза Аристида Майоля Дина Верни, и самостоятельно выполнять все работы по верстке и подготовке журнала к печати. Но несмотря на трудности «А — Я» стал пользоваться популярностью, превратившись в авторитетный источник информации о жизни советского андерграунда. Параллельно с историей создания журнала мы узнаем о людях, с которыми сталкивался художник в эмиграции. Например, помощь в издании журнала Шелковскому оказывали Андрей Синявский и его жена Мария Розанова, у которых был собственный печатный станок. Художник рассказывает подробности о жизни Синявского и его отношениях с окружающими. Когда началась перестройка, журнал «А — Я» прекратил свое существование, поскольку Шелковский решил, что необходимость в таком журнале отпала.

Четвертая беседа с Игорем Шелковским полностью посвящена истории журнала «А — Я», посвященного советскому подпольному искусству, который художник почти в одиночку издавал в Париже. У этого журнала была необычная редакция: половина ее (Шелковский) находилась в Париже, а вторая половина — в лице Александра Сидорова — в Москве. Это накладывало особенный отпечаток на работу, поскольку материалы из СССР было очень непросто передавать через границу. Другая проблема заключалась в том, как передать номера журнала обратно — в СССР. Наконец, Шелковскому приходилось искать деньги у разных спонсоров, одним из которых была муза Аристида Майоля Дина Верни, и самостоятельно выполнять все работы по верстке и подготовке журнала к печати. Но несмотря на трудности «А — Я» стал пользоваться популярностью, превратившись в авторитетный источник информации о жизни советского андерграунда. Параллельно с историей создания журнала мы узнаем о людях, с которыми сталкивался художник в эмиграции. Например, помощь в издании журнала Шелковскому оказывали Андрей Синявский и его жена Мария Розанова, у которых был собственный печатный станок. Художник рассказывает подробности о жизни Синявского и его отношениях с окружающими. Когда началась перестройка, журнал «А — Я» прекратил свое существование, поскольку Шелковский решил, что необходимость в таком журнале отпала.