В последней главе авторка рассказывает о заключительном этапе голода в 1931–1934 годах.

Более четверти населения Казахстана умерло за время голода, а кризис беженцев достиг своей высшей точки и затронул соседние республики - местное население боялось оголодавших казахов, регулярно происходили стычки и гонения. Программы возврата беженцев в Казахстан были организованы провально и привели к еще большему количеству смертей.

Не смотря на очевидность кризиса, партия упорно продолжала держаться за миф о безграничном количестве сельскохозяйственнных богатств и скота в Казахстане.

Молотов и Сталин требовали от республиканской администрации новых хлебопоставок и поощряли репрессии против голодающих. В отсутствие скота или техники, оголодавшие люди засеивали поля вручную.

В конечном итоге, смена партийных деятелей, изменения в программе оседания на землю и хорошие урожаи 1934 года позволили начать долгий и мучительный процесс восстановления казахов после катастрофы.

В пятой главе рассказывается о борьбе Москвы за контроль над казахстанско-китайской границей в 1931–1933 годах, когда сотни тысяч голодающих казахов пытались бежать через границу и найти убежище в Синьцзяне. В отличие от западных рубежей СССР, на которых применялись менее жесткие методы контроля, советские пограничники начали стрелять в тех, кто пытался бежать из страны, что привело к ухудшению отношений с республиканским Китаем.

В четвёртой главе "Голодной степи" рассматривается период 1929–1931 годов, когда в Казахской ССР была проведена первая волна коллективизации. Советская политика насильственного перехода кочевников к оседлому образу жизни сопровождалась изъятием скота и земель, что вместе с игнорированием природных и социальных особенностей привело к массовому голоду и кризису. Отдельно рассматривается ситуация в Адаевском округе - отдаленном регионе, где принудительные меры вызвали массовые протесты и жестокие репрессии.

Третья глава рассказывает о Малом октябре в Казахстане - так называлась программа конфискации байских хозяйств и борьбы с "элитой", которая нанесла мощнейший удар по кочевой жизни и внесла разлад в Казахское общество, посодействовав началу голода.

Размытые критерии групп, попадающих под конфискацию, произвол чиновников и активистов, депортации казахов без средств к существованию и разрыв родовых связей, массовое бегство населения - все это привело к усугублению кризиса казахского общества.

Также в этой главе рассказывается про устройство общин и родов, и о партийных спорах и мнениях по поводу будущего казахов.

Во второй главе авторка рассматривает отношения казахов с Советским государством после Гражданской войны и начало советизации аула: какие идеи преобразования Степи существовали на партийно-государственном уровне, с какими трудностями сталкивались этнографы, почему пропаганда не работала и даже карты не отражали большую часть населения. Завершает главу анализ резкого идеологического поворота — от признания кочевого скотоводства оптимальным для региона до его объявления несовместимым с построением советской нации и репрессий против ученых, настаивавших на учете региональных особенностей.

В первой главе авторка рассказывает о практиках кочевого скотоводства и образе жизни в Казахской степи до и после начала её колонизации славянскими переселенцами. А также отмечает важнейшие предпосылки голода 30х годов - голод не случился бы без радикальных действий советской власти, но наследие Российской империи в виде демографических, экономических и природных изменений сыграло важнейшую роль в масштабности этой катастрофы.

Голод в Советском Казахстане был таким же ужасным, как голод в Украине или Поволжье, однако о нём обычно забывают. Кроме того, искусственно созданный голод был инструментом подчинения в руках тоталитарного режима. Необходимо было уничтожить любые общности, чтобы все стали равны перед государством. И всё-таки, чтобы хоть как-то сгладить картинку, непогрешимой партии требовался "козёл отпущения". Им, конечно же, стал один из своих. Несмотря на все усилия по разрушению их идентичности, казахи пережили тюрьму народов. Потому что солидарность прочнее решёток.

А вот и последний кусочек Пустыни. Практически бонус-трек. Всего три минуты (отличная новость для тех, кто зевал на протяжении последних двух глав), но это три минуты вдохновения, три минуты свободы, три минуты горячего ветра в голосах. Ведь если мы звери, то мы не вьючные звери!

В предпоследней главе "Пустыни" автор_ка обсуждает развитие анархизма по мере разрушения цивилизации. Государства умеренного климата, как и во времена первых империй, будут сохранять наибольшую относительную стабильность, которая больше походит на одомашнивание. Анархистки и анархисты же воплощают дикость, которая просачивается в общество, несмотря на повсеместный надзор государства. Последнее сильно мешает обеспечивать безопасность, а значит и пополнение анархистских рядов, поэтому только последовательными сознательными действиями с учетом особенностей ведения современной войны возможно продолжать сопротивление.

Давайте же наконец перейдем от теории к практике и поразмышляем, что мы можем делать в сложившихся обстоятельствах, как анархисты и союзники дикой природы.

Пусть у нас нет шансов на повсеместную победу над цивилизацией, но есть возможности кое-где обратить катастрофу во благо.