В первой беседе Владимир Владимирович рассказывает, как благодаря детскому увлечению механикой и радиотехникой он стал ученым-физиком. Он вспоминает учителей, оказавших на него влияние, как школьных, так и университетских. В фокус беседы попадают известные ученые, преподававшие в 1950—1960-х годах в Физико-техническом институте — Г.С. Горелик, Л.И. Мандельштам, М.А. Наймарк. Увлеченность родителей любимым делом, их ненавязчивая забота о занятиях сыновей, уважительное отношение известных ученых к упорству молодого студента в решении трудных задач — все это выковало и закалило характер, дало мощный импульс личностному развитию. Это рассказ о становлении ученого в эпоху ослабления искусственных преград и идеологических заслонов в научной работе.

Анатолий Иванович воочию наблюдал начало войны и вместе с бабушкой бежал от наступающих немцев. В 12 лет он работал на заводе, выправляя поврежденное в боях оружие. Он вспоминает о первой учительнице литературы, привившей любовь к поэзии и о том, как Александр Твардовский отговорил его быть поэтом и посоветовал стать юристом. Важным увлечением во время учебы на юридическом факультете МГУ стали горные походы, в которых он познакомился со своей будущей женой. Анатолий Иванович вспоминает о преподавателях МГУ и о том, как был свидетелем давки на Трубной площади в связи с похоронами Сталина. Важным этапом его профессиональной деятельности стала работа в комиссии, которая готовила советскую конституцию 1977 года на даче Сталина. Завершается беседа рассказом об отношениях с Михаилом Горбачевым и встрече с Маргарет Тэтчер и о том, как Запад повлиял на распад Советского Союза.

Историк Кирилл Михайлович Андерсон рассказывает о традициях исторических исследований своей семьи, поколении шестидесятников и о том, как его выгоняли из МГПИ. Ученый рассказывает о своей профессиональной судьбе руководителя отдела «истории общественной мысли» Института всеобщей истории РАН, преподавателя, директора Российского центра хранения и изучения документов новейшей истории. Вспоминает о своих учителях и коллегах, классиках советской исторической науки А.З. Манфреде, Б.Ф. Поршневе, А.Э. Штекли и других. Собеседники обсуждают вопросы о том, дает ли изучение документов объективное представление об истории, насколько оно формирует ощущение сопричастности или мифологизирует ее. Кирилл Михайлович говорит об архивах Ленина и Сталина, размышляет о новых утопиях, о взаимоотношении власти и интеллигенции.

Вторая беседа с доктором философских наук Василием Васильевичем Соколовым посвящена биографии философа 1920—1940-х годов: детство, переезд из родного села и жизнь у староверов, учеба в школе, первые книги и увлечение музыкой, переезд в Москву и учеба в ИФЛИ-МГУ. Рассказывает Василий Васильевич и о «проработке» на истфаке МГУ с последующим исключением из комсомола. Последняя книга Соколова называется «Философия как история философии». В беседе обозначено начало и формирование той специфически-философской, критической позиции, которая определила научные интересы автора, подвергла его судьбу и профессиональную карьеру опасности. Начало войны стало в определенном смысле спасением для Василия Васильевича, а с ним и для той линии в отечественной философии, которую он олицетворяет.

Все воспоминания Федора Михайловича — о неудавшихся преобразованиях, об идеалистическом желании изменить систему, оживить ее, в сущности, сделать необходимое для страны. Во второй беседе как политик Федор Михайлович вспоминает, а как политолог анализирует личности и взгляды руководителей страны, состав правящей элиты, роль идеологии в государственной жизни, кругозор и эстетические пристрастия власти — все то, что было частью большой советской системы, которую хотел изменить Бурлацкий. Снова в рассказе фигура Сталина, снова размышления о властных спекуляциях, которые, к сожалению, никогда не потеряют актуальности, как, по-видимому, и утверждение Федора Михайловича о том, что «понадобится целый век, чтобы мы стали частью Запада».

Первая беседа с доктором философских наук Львом Константиновичем Науменко начинается рассказом о деревенской интеллигенции, тотальном огосударствлении и возможностях мальчика из далекой провинции. В качестве показателя критического несоответствия преподавательского уровня философского факультета МГУ 1950-х годов и запросов учащихся, Лев Константинович рассказывает о вступительной речи декана Алексея Гагарина о работе председателем свиносовхоза. Отдельная тема, получившая в первой беседе первоначальное раскрытие — воспоминания об Эвальде Ильенкове и Михаиле Лифшице. И, конечно, признак необыкновенной вольности хрущевского времени — дискуссии о «подлинном марксизме», внимательно пресекавшиеся опытными руководителями за ненадобностью.

В первой беседе химик Игорь Николаевич Влодавец рассказывает о своем деде православном миссионере в Седлецкой Губернии Царства Польского (село Развадовка), о том, как накануне революции его мать стала дворянкой и как ей удалось добиться расположения большевиков. О жизни семьи в Петергофе и Ленинграде до переезда Академии наук в Москву в 1934 году. О привычке к чтению и брошюре «Курица и яйцо», где 9-летний Гарик Влодавец пересказывал сведения о половом поведении кур «научным языком», стараясь соответствовать источнику — крестьянам слободы Большая Халань в Воронежской области. Примечателен рассказ о том, как его отец успешно выполнил поручение академика Александра Евгеньевича Ферсмана, придумав способ переработки нефелинов — побочных отходов при добыче фосфорных удобрений из апатитов. Для реализации способа безотходного производства был построен завод в Пикулево, а Николай Влодавец за свое изобретение получил Ленинскую премию.

В этой беседе живописец Анатолий Савельевич Заславский рассказывает о своем детстве, о бегстве из Киева в 1941 году и жизни в эвакуации в Туркмении, о черепахах, обитавших во дворе его дома и завораживающем зрелище смерти, представшем перед ним, когда ему было четыре года. О том, как он сам едва не умер в детстве и как квашеная капуста помогла ему выздороветь. Как художник он очень ярко описывает салют по случаю дня Победы, устроенный в туркменском городе Мары. По возвращении из эвакуации он случайно и к большому своему удивлению обнаружил в себе дар художника. Из этой беседы мы также узнаем об учебе художника в Мухинском училище в Ленинграде и о его первых выставках.

Эта беседа — воспоминания о выдающемся ученом, специалисте в области математической физики, моделирования, физики плазмы и синергетики, мыслителе и организаторе науки Сергее Павловиче Курдюмове. Жена и друг семьи с большой любовью говорят о его молодых годах, о нем как о муже, отце, товарище, руководителе, о его бескорыстном служении науке. Большое внимание уделено атмосфере творчества в Институте прикладной математики РАН, которому Сергей Павлович отдал большую часть жизни и где стал нравственным символом подлинной научной интеллигенции.

Беседа с доктором философских наук, членом-корреспондентом РАН и деканом социологического факультета РГГУ Жаном Терентьевичем Тощенко посвящена вопросам развития социальных и политических наук в нашей стране. Ученый размышляет об отношении к социологии — в царское время, когда социология и социализм воспринимались властью как синонимы опасности; в сталинское время, когда с 1929 года до конца 1950-х существовала лишь «буржуазная социология», как вырожденческая немарксистская наука; в перестроечное и наше время, когда социологические выкладки используются выборочно для обоснования готовых результатов. Знало ли общество о решениях ЦК, читало ли классиков марксизма? Нет, но все делали вид, что осведомлены и поддерживают. Сталинская модель государства объединила мнение народа и мнение партии, и не предполагала социологию, которая просто мешала и поэтому была изъята, как генетика или кибернетика. Жан Терентьевич рассказывает о контактах с аппаратом власти и модернизационных предложениях научного сообщества. К примеру, об аналитической записке Михаилу Сергеевичу Горбачеву с указанием необходимости создания многопартийной системы. Чрезвычайны важны и размышления Жана Терентьевича об изменяющемся предмете политической социологии в наши дни.