Вечерние чтения

Задача потомков – вернуть жертвам человеческое лицо, а не использовать их в качестве аргумента о том, чей вклад оказался решающим

Текст: Василий Легейдо для Republic

Роберт Оппенгеймер в разговоре с Антонио Дзикики, президентом центра Энрико Ферми в Риме, вспоминал показательный случай — как во время оживленной работы над проектом «Манхэттен» лучшие американские и европейские физики-ядерщики зашли в тупик. Тогда Ферми повернулся к Оппенгеймеру и другому ученому Юджину Вигнеру и печально сказал: «Если бы только Этторе был здесь».

В книге кандидата культурологии Константина Фрумкина делается попытка выявить самые общие закономерности построения сюжетов драматических произведений в рамках западной литературной традиции — от древнегреческой трагедии до драмы второй половины ХХ века. Делается попытка создания общей теории драматического сюжета, описания его базовых свойств (таких, как «прозрачность причинности»), выявляются важнейшие инварианты и лейтмотивы драматических сюжетов, повторяющиеся в течение всей многовековой истории западной драмы.

В рамках российской исторической традиции события, происходившие в годы Второй мировой на территории Скандинавии, кажутся чем-то далеким и малозначительным. Но, возможно, лучший способ осознать масштаб самого жестокого и глобального конфликта — это сохранить память о нем через истории конкретных людей, независимо от национальной принадлежности. Если рассматривать войну не как конфликт нескольких режимов и сильных лидеров, а как беспрецедентное событие по количеству и разнородности вовлеченных акторов, то оккупация и Сопротивление в Норвегии заслуживают не меньшего внимания, чем битвы с участием советских и британских войск

Во время эмиграции в США с 1938 по 1952 год Томас Манн, как и многие другие европейские иммигранты, находился под наблюдением американских служб безопасности. Менее известным остается тот факт, что намного раньше за ним начали внимательно следить компетентные службы Советского Союза. Обстоятельства его жизни и творчества были им хорошо известны еще с двадцатых годов. В чем причина столь пристального интереса Советов к «буржуазному» писателю-модернисту? Интерес был обоюдным.

Как Португалия утонула в незаконных банкнотах для нищей колонии, а один выдающийся мошенник подстегнул подъем диктатора Салазара

Текст: Василий Легейдо для Republic

Книга «Кронштадтское восстание. 1921. Семнадцать дней свободы» рассказывает об одном из самых интересных и загадочных событий Гражданской войны в России — восстании кронштадтских матросов против большевистской диктатуры.

Эта книга об интересной и малоизученной странице истории России является продолжением работ автора «Третий путь в Гражданской войне. Демократическая революция 1918 года на Волге» и «1917–1920. Огненные годы Русского Севера»

Книга доктора исторических наук, профессора А.А. Колесникова и востоковеда-историка Афганистана, кандидата исторических наук, доцента Г.С. Харатишвили значительно расширяет круг материалов и источников, анализ которых позволяет исследовать конкретный вклад русских военных в изучение географии, этнографии и отдельных моментов исторического развития Афганистана второй половины XIX – начала XX века. Большое внимание в книге уделяется описанию путешествий, миссий и экспедиций, а также личностей самих путешественников.

Современники и потомки обвиняют Николае Чаушеску во многих грехах: он-де вывез из страны и разместил в швейцарских банках один миллиард долларов; присвоил звание полковника национальной армии любимой собаке; пользовался в своем дворце золотыми кранами, ванной и унитазом… Контрастным фоном этих обвинений служит нищета румынского народа, которую в 1980-е гг. отмечали даже не слишком притязательные советские туристы.

При этом за всю историю румынского государства с момента его основания в 1859 г. единственным периодом, когда Румыния могла проводить самостоятельную внутреннюю и внешнюю политику, было правление Чаушеску

Конрад Морген не решился на героический протест, но остался верен правовым нормам, хотя большинство его сослуживцев переступили и через них. Сама система будто не могла определиться, как отнестись к столь противоречивому человеку. Его то просили расследовать преступления других офицеров, то лишали полномочий за стремление ограничить забывших о морали нацистов хотя бы юридическими рамками.