Во второй беседе Игорь Виноградов вспоминает, почему решил идти на филологический факультет, сколько вопросов ему задали на собеседовании и как приняли, несмотря на то что он не читал Вересаева. Критик вспоминает о своих университетских товарищах, комсомольской работе, политической «слепоте» молодежи и рассказывает, как ухудшение зрения помешало его спортивной карьере. Виноградов делится воспоминаниями о военных лагерях, в которых проходили сборы студенты, где за курение в палатке следовал «похоронный марафон». После смерти вождя Виноградов пересмотрел свое отношение к политике и пострадал за свои высказывания на партийном собрании.

Третья беседа с математиком Борисом Гнеденко имела необычный формат — это скорее небольшой план-набросок, в котором Гнеденко рассказывает о темах и людях, которым собирается посвятить следующие встречи. Тем не менее он успевает поделиться воспоминаниями о поступлении в университет и рассказать, как добивался разрешения поступать в 15 лет, как сдавал вступительные экзамены и чем закончилась его учеба. Так вместо пяти лет Гнеденко проучился три, а программа последних двух была уложена в три месяца — это называлось бригадно-лабораторный метод.  В конце мы приводим единственный уцелевший фрагмент из следующей, четвертой беседы, в котором математик начинает свой рассказ о Саратовском университете.

Балетмейстер и педагог Михаил Мессерер рассказывает о своем детстве в доме при Большом театре, знаменитых соседях и первых уроках балета. Он объясняет, почему выбрал путь педагога, а не танцора, вспоминает своих учителей, среди которых Асаф Мессерер и Елизавета Гердт, и зарубежные гастроли, которые переросли в эмиграцию. Мессерер рассказывает, почему они с матерью Суламифь Мессерер решили не возвращаться в СССР и как начиналась их новая жизнь на Западе. Балетмейстер делится воспоминаниями о первой поездке в постперестроечную Россию, приглашениях работать в Большом и Михайловском театрах, о своих постановках и коллегах.

Виктор Дувакин встречался с математиком Дмитрием Меньшовым трижды: один раз в феврале и дважды в мае 1975 года. Первая встреча была установочная, собеседники определяли план последующих бесед, тем не менее, ее запись сохранилась. В последующие встречи Меньшов в свойственной ему лапидарной манере рассказывал о жизни математического сообщества 1920-х годов, подчеркивая, что ничего, кроме научных исследований, его не интересовало, а потому ни о политике, ни о искусстве не вспоминал. Он обходил стороной и знаменитое «Дело Лузина», в целом отказываясь говорить о 30-х годах.  Последняя запись была сделана в форме дополнения ко второй встрече. Поскольку беседы получились короткие, но тематически близкие, мы решили опубликовать их в одном материале. Беседы разбиты заголовками, в конце каждой дается указание даты. Все три записи мы также совместили в один аудиофайл для удобства прослушивания.

Экономист Владимир Квинт рассказывает о своем пути в науку и интересах в прикладной экономике. Вспоминает, как работал на производстве, организовывал первые в стране экономические экспедиции и изучал проблему плохого качества отечественной продукции. Сформулированные открытия позволили применить выбранный подход к развивающимся рынкам и стратегическому планированию, а непосредственные разработки проводить в Австрии и США. Вопросам планирования посвящены не только академические работы, но и практические занятия ученого. Большое внимание уделено в беседе опыту консультирования политиков разных стран.

Во второй заключительной беседе художник Наталья Брагина рассказывает о поиске своего живописного стиля, сложных отношениях с критикой и особенностях творческого развития художника без академического образования. Художник вспоминает о первых впечатлениях от живописи Шагала и импрессионистов, о влиянии Модильяни на собственное творчество и случае во время войны, когда впервые увидела живописную картину. Наталья Брагина упоминает друзей-живописцев, важную для себя выставку в Швеции и поездку в США.

В третьей и заключительной беседе Вадим Гаевский вспоминает предвоенное детство, сравнивая свои ощущения и воспоминания с мультфильмом Александра Петрова «Еще раз». Крохотный арбатский двор и городской простор, увлечение дворовым спортом, а позже легкой атлетикой, беззаботность, дореволюционные традиции в школе, детская ненависть к фашизму и дворовое уважение к образцовой немецкой армии.  Когда началась война, отец ушел в ополчение, так же поступили все его братья. Послевоенную Москву рассказчик сравнивает с периодом после первой Отечественной войны 1812 года, вспоминает о выдвиженцах, наводнивших столицу. Одноклассник, который сидел с ним за одной партой и «сдувал» уроки, оказался сыном секретаря Маленкова. И, как говорит Вадим Гаевский, именно этот секретарь и оформил антисемитское послание Сталину, которое повлекло за собой очередную волну террора и печально известное дело врачей.

Начав записывать воспоминания правозащитника и коллекционера Сергея Григорьянца о его удивительной коллекции и искусствоведческой деятельности, мы поняли, что большой разговор о годах, проведенных им в тюрьме неизбежен. Это первая беседа тюремного цикла, в которой Сергей Григорьянц говорит о времени, непосредственно предшествовавшем аресту, — об исключении с журфака МГУ по требованию КГБ, о слежке и способах ухода от нее, о том, как его заставили обманом прийти в отделение госбезопасности, и о первом тюремном опыте. Правозащитник вспоминает о пережитом с некоторой отстраненностью, словно пытаясь понять, в чем глубинный смысл всех этих голодовок, карцеров и прочих лишений. Но его сдержанность лишь делает этот рассказ более ярким и дает возможность вполне ощутить атмосферу советских тюрем 1970-х — 1980-х годов.

Архитектор Александр Бродский делится воспоминаниями о детстве, юности и начале творческого пути: о влиянии отца на выбор профессии, о студенческих годах в МАРХИ и первых опытах творчества. Архитектор вспоминает о своей работе с Ильей Уткиным и периоде «бумажной архитектуры», о первых поездках заграницу и призах за совместные проекты, а также о персональных работах. Бродский рассказывает о самых запомнившихся инсталляциях, работе с пространством, интерпретациях окон, о своих коллегах и учителях.

Академик Андрей Лагарьков вспоминает детство, маму певицу и актрису Московского театра оперетты, эвакуацию в татарскую деревню, голод, пленных немцев и возвращение в Москву. Послевоенное московское детство прошло на Кудринской площади, вблизи Зоопарка и гигантского строительства будущей высотки. Особенно примечательны детские воспоминания о нравах мужских школ и городской обстановке после амнистии 1953 года.