Во второй беседе математик Борис Гнеденко рассказывает об Андрее Колмогорове, который в 1930-е годы был ключевой фигурой отечественной математики. По воспоминаниям Гнеденко, Колмогоров не был блестящим лектором, и понять даже теорему Пифагора в его изложении было трудно, однако его научные доклады отличались четкостью повествования и очень ценились коллегами.  Перед войной Гнеденко и Колмогоров занимались исследованиями в области теории стрельбы, проблемами, связанными с авиационными задачами и работой зенитной артиллерии, о чем Гнеденко подробно рассказывает.  Вторая половина беседы посвящена жизни Гнеденко после войны — его работе на Украине и в ГДР, его ученикам и научным интересам 1970-х годов — проблеме связи теории надежности и теории упругости.

Во второй беседе с коллекционером, публицистом и правозащитником Сергеем Григорьянцем продолжается разговор о московских коллекционерах и удивительной коллекции самого Григорьянца. Он рассказывает, как, живя в Риге, начал пополнять свою коллекцию, упоминает о том, как в начале 1960-х годов в СССР стал пробуждаться интерес к произведениям русского авангарда. Важным этапом в формировании будущего диссидента стали поступление на факультет журналистики МГУ (почти случайное, как признается Григорьянц), организация им выставок русского авангарда и «вечеров забытых поэтов» и последующее отчисление из Университета. После этого Григорьянц переезжает в Киев, где много общается с кинорежиссером Сергеем Параджановым, известным своей экстравагантностью. Любопытен рассказ об отношениях между Параджановым и матерью Григорьянца, которой режиссер «Теней забытых предков» — то ли в шутку, то ли всерьез — предлагал выйти за него замуж. Он же познакомил Григорьянца с Владимиром Высоцким, который своим криком и неестественно белым лицом произвел на нашего собеседника скорее неприятное впечатление.

Геолог Николай Короновский вспоминает о начале войны, о том, как приходилось выживать в блокадном Ленинграде и как отцу удалось вывезти их с мамой в эвакуацию. О первой школе, и о том, как почти случайно выбрал профессию и прошел собеседование при поступлении в МГУ. Большая часть беседы посвящена системе советского образования и студенческой жизни, в которой значительное место было отведено спорту и экспедициям. Ученый размышляет об изменениях в отношении к геологии как науке и профессиональной специализации. В заключительной части беседы Короновский вспоминает спор фиксистов и мобилистов, рассказывает о культуре научных дискуссий прошлых лет и всегда трудном процессе внедрения новых идей в отечественную науку.

Четвертая часть из цикла бесед с Еленой Чуковской посвящена кардинальной переоценке восприятия окружающей действительности: от школьного увлечения комсомольской идеологией через поступление в университет к знакомству с Солженицыным, изменившему ее жизнь. Она рассказывает, как после окончания университета работала в НИИ элементоорганических соединений АН СССР и параллельно помогала Корнею Чуковскому в переписке с читателями. А после знакомства с Солженицыным всю последующую жизнь посвятила работе над его рукописями. Елена Чуковская вспоминает, каким образом всем помощникам писателя удавалась держать связь, сохраняя безопасность. Она приводит яркие портреты людей, связанных с Солженицыным и семьей Чуковских, среди которых Аркадий Белинков, Ефим Эткинд, Наталья Решетовская и Елизавета Воронянская.  В разговоре много воспоминаний о трудных взаимоотношениях, обидах, ложных надеждах и прямых конфликтах. Так Чуковская рассказывает о сложном отношении к Синявскому из-за его высказываний о Солженицыне, недопониманиях с Эткиндом и своих впечатлениях о первой жене Солженицына Наталье Решетовской.

В третьей беседе Татьяна Сельвинская рассказывает о своем отношении к художникам начала XX века: о Наталье Гончаровой и других художницах-амазонках, о мужских и женских ролях в искусстве и обществе. Сельвинская вспоминает об ученичестве у Фалька и Тышлера, о трогательной заботе Тышлера за парализованной женой. Художница рассказывает о своей работе в театрах страны с различными режиссерами, делится мыслями о взаимоотношениях художника, государства и общества, о роли денег в творчестве и о том, что такое честность художника.

Во второй беседе Татьяна Сельвинская вспоминает о том, как в 1930-е люди жили в ожидании ареста, как отец писал «русский эпос», как после похорон Маяковского ему посоветовали застрелиться. Художница вспоминает, как из-за любви Сталина, Илью Сельвинского забыли в оттепель, как Пастернаку простили выпады против Мандельштама, а Сельвинскому против Пастернака — нет.

Третья беседа с Еленой Чуковской посвящена воспоминаниям о репрессиях, войне и эвакуации. Ташкентская бедность и тотальное воровство, эвакуационные встречи с Анной Ахматовой, Еленой Булгаковой и Мариной Цветаевой, с которой Чуковская виделась за несколько дней до ее самоубийства. После ареста и расстрела отчима, второго мужа Лидии Чуковской, физика Матвея Бронштейна, в его комнату были подселены люди из органов, которые без конца пили. Ждали ареста и мамы, Лидии Корнеевны, но известный отец-писатель настоял на отъезде дочери из Ленинграда и этим спас ее. Заканчивается беседа рассказом о сохранении рукописи Лидии Чуковской «Софья Петровна», художественного произведения о репрессиях, написанного в годы большого террора. Школьная тетрадь с повестью пережила блокаду и обыски  После войны семье Чуковских не удалось вернуться в Ленинград и они поселились в Москве.

Во второй беседе Елена Чуковская вспоминает о своем дяде Борисе, пропавшем без вести во время войны, о гибели отца в блокадном Ленинграде, рассказывает об отношении Чуковского к Солженицыну, начале своего знакомства с писателем и особенностях работы над перепечаткой его книг.  Много внимания Елена Чуковская уделяет работе над текстом «В круге первом» и «Архипелаг ГУЛАГ», говорит о том, как менялось содержание произведений, с какими трудностями печатали рукописи и какие последствия ожидали соратников Солженицына. Она вспоминает о трагической судьбе Елизаветы Воронянской  и уничтожении архива писателя.

Первая из пяти бесед, записанных с выдающимся математиком Борисом Гнеденко, полностью посвящена его другу и наставнику Александру Хинчину (1894—1959), одному из  самых ярких и талантливых представителей Московской математической школы. Гнеденко подробно рассказывает о разных сторонах личности Хинчина: поэтическом опыте, который отметил Блок, педагогическом таланте, благодаря которому его доклады ученики запоминали на всю жизнь, и математических успехах — вкладе в теорию вероятностей и теорию массового обслуживания.  Отдельно Борис Гнеденко рассказывает о встречах Хинчина с Маяковским, отношении Хинчина к творчеству Лермонтова и Пушкина, и о спектаклях Мейерхольда. Математик почти не касается истории своего прихода в науку, лишь намечая то, что подробнее будет раскрыто в следующих беседах.

Светлана Кармалита рассказывает о гибели деда и отца, о том, как на руках у матери провожала идущих по дороге в Бабий Яр, о своём чудесном спасении. Вспоминает о своём отчиме («втором папе») — театральном критике Александре Борщаговском, о скитаниях своей семьи в эпоху борьбы с космополитизмом, о стойком характере матери и характере своего мужа Алексея Германа, который отказывался от карьеры и почти не касался бытовой стороны жизни. Мы узнаём, как ради мужа можно бросить аспирантуру, жить месяц в поезде и стирать в раковинах купированных вагонов. В конце беседы Светлана Кармалита рассказывает о воспитании Алексея Германа-младшего, его дворовых друзьях, его самостоятельности.