Между строк

Лев Оборин обсуждает с литературоведом Глебом Моревым стихотворение Михаила Кузмина, которое было написано в 1924 году и появилось в печати только в 1980-е. «Не губернаторша сидела с офицером…» — текст, обличающий «белые» симпатии Кузмина, рассказывающий о чаемом «белом» возмездии и написанный белым стихом. Резкий политический смысл сначала контрастирует с задушевной атмосферой первых строф, а затем совпадает с торжественным тоном последних. Как поколение Кузмина реагирует на советский новояз, откуда берётся образ грозной, карающей Богородицы, мог бы Кузмин оказаться в эмиграции — обо всём этом мы говорим в новом выпуске «Между строк».

Над выпуском работали:

Ведущий — Лев Оборин
Монтаж — Кирилл Кулаков, «Подкастерская»
Музыка — Сергей Дмитриев
Дизайн — Светлана Цепкало
Мы записываем этот подкаст в студии проекта «Полка»

Не губернаторша сидела с офицером…
Не губернаторша сидела с офицером,
Не государыня внимала ординарцу,
На золоченом, закрученном стуле
Сидела Богородица и шила.
А перед ней стоял Михал-Архангел.
О шпору шпора золотом звенела,
У палисада конь стучал копытом,
А на пригорке полотно белилось.

Архангелу Владычица сказала:
«Уж, право, я, Михайлушка, не знаю,
Что и подумать. Неудобно слуху.
Ненареченной быть страна не может.
Одними литерами не спастися.
Прожить нельзя без веры и надежды
И без царя, ниспосланного Богом.
Я женщина. Жалею и злодея.
Но этих за людей я не считаю.
Ведь сами от себя они отверглись
И от души бессмертной отказались.
Тебе предам их. Действуй справедливо».

Умолкла, от шитья не отрываясь.
Но слезы не блеснули на ресницах,
И сумрачен стоял Михал-Архангел,
А на броне пожаром солнце рдело.
«Ну, с Богом!» ? Богородица сказала,
Потом в окошко тихо посмотрела
И молвила: «Пройдет еще неделя,
И станет полотно белее снега».

1924

К 200-летию Николая Алексеевича Некрасова! В этом выпуске Лев Оборин обсуждает с некрасоведом, автором биографии поэта Михаилом Макеевым одно из самых известных, хрестоматийных некрасовских стихотворений. Обращает ли Некрасов свои обвинения к какому-то конкретному вельможе, ясно ли из стихотворения, что поэт смотрит на парадный подъезд из окна напротив, был ли он первым в русской поэзии певцом бурлаков?

Над выпуском работали:

Ведущий — Лев Оборин
Монтаж — Камиль Шаймарданов, «Подкастерская»
Музыка — Сергей Дмитриев
Дизайн — Светлана Цепкало
Мы записываем этот подкаст в студии проекта «Полка»

Размышления у парадного подъезда
Вот парадный подъезд. По торжественным дням,
Одержимый холопским недугом,
Целый город с каким-то испугом
Подъезжает к заветным дверям;
Записав свое имя и званье,
Разъезжаются гости домой,
Так глубоко довольны собой,
Что подумаешь — в том их призванье!
А в обычные дни этот пышный подъезд
Осаждают убогие лица:
Прожектеры, искатели мест,
И преклонный старик, и вдовица.
От него и к нему то и знай по утрам
Всё курьеры с бумагами скачут.
Возвращаясь, иной напевает «трам-трам»,
А иные просители плачут.
Раз я видел, сюда мужики подошли,
Деревенские русские люди,
Помолились на церковь и стали вдали,
Свесив русые головы к груди;
Показался швейцар. «Допусти», — говорят
С выраженьем надежды и муки.
Он гостей оглядел: некрасивы на взгляд!
Загорелые лица и руки,
Армячишка худой на плечах,
По котомке на спинах согнутых,
Крест на шее и кровь на ногах,
В самодельные лапти обутых
(Знать, брели-то долгонько они
Из каких-нибудь дальних губерний).
Кто-то крикнул швейцару: «Гони!
Наш не любит оборванной черни!»
И захлопнулась дверь. Постояв,
Развязали кошли пилигримы,
Но швейцар не пустил, скудной лепты не взяв,
И пошли они, солнцем палимы,
Повторяя: «Суди его бог!»,
Разводя безнадежно руками,
И, покуда я видеть их мог,
С непокрытыми шли головами…
А владелец роскошных палат
Еще сном был глубоким объят…
Ты, считающий жизнью завидною
Упоение лестью бесстыдною,
Волокитство, обжорство, игру,
Пробудись! Есть еще наслаждение:
Вороти их! в тебе их спасение!
Но счастливые глухи к добру…
Не страшат тебя громы небесные,
А земные ты держишь в руках,
И несут эти люди безвестные
Неисходное горе в сердцах.
Что тебе эта скорбь вопиющая,
Что тебе этот бедный народ?
Вечным праздником быстро бегущая
Жизнь очнуться тебе не дает.
И к чему? Щелкоперов забавою
Ты народное благо зовешь;
Без него проживешь ты со славою
И со славой умрешь!
Безмятежней аркадской идиллии
Закатятся преклонные дни:
Под пленительным небом Сицилии,
В благовонной древесной тени,
Созерцая, как солнце пурпурное
Погружается в море лазурное,
Полосами его золотя, —
Убаюканный ласковым пением
Средиземной волны, — как дитя
Ты уснешь, окружен попечением
Дорогой и любимой семьи
(Ждущей смерти твоей с нетерпением);
Привезут к нам останки твои,
Чтоб почтить похоронною тризною,
И сойдешь ты в могилу… герой,
Втихомолку проклятый отчизною,
Возвеличенный громкой хвалой!..
Впрочем, что ж мы такую особу
Беспокоим для мелких людей?
Не на них ли нам выместить злобу? —
Безопасней… Еще веселей
В чем-нибудь приискать утешенье…
Не беда, что потерпит мужик;
Так ведущее нас провиденье
Указало… да он же привык!
За заставой, в харчевне убогой
Всё пропьют бедняки до рубля
И пойдут, побираясь дорогой,
И застонут… Родная земля!
Назови мне такую обитель,
Я такого угла не видал,
Где бы сеятель твой и хранитель,
Где бы русский мужик не стонал?
Стонет он по полям, по дорогам,
Стонет он по тюрьмам, по острогам,
В рудниках, на железной цепи;
Стонет он под овином, под стогом,
Под телегой, ночуя в степи;
Стонет в собственном бедном домишке,
Свету божьего солнца не рад;
Стонет в каждом глухом городишке,
У подъезда судов и палат.
Выдь на Волгу: чей стон раздается
Над великою русской рекой?
Этот стон у нас песней зовется —
То бурлаки идут бечевой!..
Волга! Волга!.. Весной многоводной
Ты не так заливаешь поля,
Как великою скорбью народной
Переполнилась наша земля, —
Где народ, там и стон… Эх, сердечный!
Что же значит твой стон бесконечный?
Ты проснешься ль, исполненный сил,
Иль, судеб повинуясь закону,
Всё, что мог, ты уже совершил, —
Создал песню, подобную стону,
И духовно навеки почил?..

1858

В новом выпуске подкаста «Между строк» Лев Оборин обсуждает с поэтом и фотографом Глебом Симоновым стихотворение Аркадия Драгомощенко «Ослабление признака» из сборника «На берегах исключённой реки». Драгомощенко заслуженно считается «сложным» поэтом, и это стихотворение начинается обманчиво просто, а затем разворачивает историю сосредоточенного, упорного наблюдения. При чём тут Гераклит и Витгенштейн, какие ассоциации с геологией, археологией и жизнью лишайников рождаются при чтении? И какие именно признаки ослабляются при пристальном взгляде на предмет — например, камень?

Над выпуском работали:

Ведущий — Лев Оборин
Монтаж — Камиль Шаймарданов, «Подкастерская»
Музыка — Сергей Дмитриев
Дизайн — Светлана Цепкало
Мы записываем этот подкаст в студии проекта «Полка»

Ослабление признака

Видеть этот камень, не испытывая нерешительности,

Видеть эти камни и не отводить взгляда,

Видеть эти камни и постигать каменность камня,

Видеть все каменные камни на рассвете и на закате,

Но не думать о стенах, равно как о пыли или бессмертии,

Видеть эти камни ночью и думать о грезах осей в растворах,

Принимая как должное то, что при мысли о них, камни

Не добавляют своему существу ни тени, ни отсвета, ни поражения.

Видеть эти же камни в грозу, и видеть, как видишь зрачки Гераклита, 

В которых безразличие камня подробно, подобно щебню.

Рассматривать природу подобий, не прибегая к симметрии.

Отвернуться и видеть, как камни парят и крылья им – ночь,

И потому они выше, чем серафимы, летящие камнем к земле, 

Горящие в воздухе, словно чрезмерно длинные волосы, –

К земле, которая в один прекрасный момент

Ляжет последним камнем в основу избыточного вещества, –

Как долго еще означаемым тлеть на меже углем инея?

Столько же, сколько камням, которые снятся падению.

Раньше, к весне под стропилами ос вскипали жаркие гроздья.

Прежде весной просыпался песок, по ветру стлался спиралью,

Тысячеокий, как снег или наскальный бог, – иногда ястреб

Воздушных набегов в непрерывные страны алфавита об одной букве.

Лишь гримасой по краю, в растительных жилах, слепою розой,

Вспышкой плененный кристалл, будто морем присвоенный остров.

Может быть, подземной травой над ручьистой стопою, –

Но вступающий в обводы двоения, в острую окись разрыва.

Что он? Как переводится? Какова мера прошлого? Откуда?

Повод? Да, не слышу: такова тетива маятника.

Глазного яблока дрожь.

Узкий парус пустыни.

2000

«Лесное озеро» было написано в 1938 году, во время этапа в лагерь: торжественный тон стихотворения тем удивительнее, если узнать, какие мучения претерпевал тогда Заболоцкий. В этом выпуске Лев Оборин обсуждает с поэтом, филологом, специалисткой по творчеству Заболоцкого Светланой Кековой, как в «Лесном озере» решается проблема дисгармонии и раздора в природе, можно ли считать его религиозным стихотворением (а его автора — религиозным поэтом), что общего у «Лесного озера» с грузинской поэзией и прозой Платонова — и почему у животных в мире Заболоцкого не морды, а лица.

Над выпуском работали:

Ведущий — Лев Оборин
Монтаж — Камиль Шаймарданов, «Подкастерская»
Музыка — Сергей Дмитриев
Дизайн — Светлана Цепкало
Мы записываем этот подкаст в студии проекта «Полка»

Лесное озеро
Опять мне блеснула, окована сном,
Хрустальная чаша во мраке лесном.

Сквозь битвы деревьев и волчьи сраженья,
Где пьют насекомые сок из растенья,
Где буйствуют стебли и стонут цветы,
Где хищными тварями правит природа,
Пробрался к тебе я и замер у входа,
Раздвинув руками сухие кусты.

В венце из кувшинок, в уборе осок,
В сухом ожерелье растительных дудок
Лежал целомудренной влаги кусок,
Убежище рыб и пристанище уток.
Но странно, как тихо и важно кругом!
Откуда в трущобах такое величье?
Зачем не беснуется полчище птичье,
Но спит, убаюкано сладостным сном?
Один лишь кулик на судьбу негодует
И в дудку растенья бессмысленно дует.

И озеро в тихом вечернем огне
Лежит в глубине, неподвижно сияя,
И сосны, как свечи, стоят в вышине,
Смыкаясь рядами от края до края.
Бездонная чаша прозрачной воды
Сияла и мыслила мыслью отдельной,
Так око больного в тоске беспредельной
При первом сиянье вечерней звезды,
Уже не сочувствуя телу больному,
Горит, устремлённое к небу ночному.
И толпы животных и диких зверей,
Просунув сквозь ёлки рогатые лица,
К источнику правды, к купели своей
Склонились воды животворной напиться.

1938

К 100-летию со дня гибели Николая Гумилёва. В этом выпуске Лев Оборин обсуждает с поэтом, критиком, биографом Гумилёва Валерием Шубинским, наверное, самое известное гумилёвское стихотворение — «Заблудившийся трамвай». Что происходит в этом загадочном стихотворении — и что символизировал трамвай в модернистской поэзии? Как с Гумилёвым связаны «Божественная комедия» и «Капитанская дочка», «Золотой ключик» Алексея Толстого и детские стихи Маршака? Кто такая Машенька — и, главное, куда едет герой «Заблудившегося трамвая»?

Над выпуском работали:

Ведущие — Лев Оборин
Монтаж — Камиль Шаймарданов, «Подкастерская»
Музыка — Сергей Дмитриев
Дизайн — Светлана Цепкало
Мы записываем этот подкаст в студии проекта «Полка»

Заблудившийся трамвай

Шёл я по улице незнакомой
И вдруг услышал вороний грай,
И звоны лютни, и дальние громы,
Передо мною летел трамвай.

Как я вскочил на его подножку,
Было загадкою для меня,
В воздухе огненную дорожку
Он оставлял и при свете дня.

Мчался он бурей тёмной, крылатой,
Он заблудился в бездне времён…
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон!

Поздно. Уж мы обогнули стену,
Мы проскочили сквозь рощу пальм,
Через Неву, через Нил и Сену
Мы прогремели по трём мостам.

И, промелькнув у оконной рамы,
Бросил нам вслед пытливый взгляд
Нищий старик, — конечно, тот самый,
Что умер в Бейруте год назад.

Где я? Так томно и так тревожно
Сердце моё стучит в ответ:
«Видишь вокзал, на котором можно
В Индию Духа купить билет?»

Вывеска… кровью налитые буквы
Гласят — зеленная, — знаю, тут
Вместо капусты и вместо брюквы
Мёртвые головы продают.

В красной рубашке с лицом, как вымя,
Голову срезал палач и мне,
Она лежала вместе с другими
Здесь в ящике скользком, на самом дне.

А в переулке забор дощатый,
Дом в три окна и серый газон…
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон!

Машенька, ты здесь жила и пела,
Мне, жениху, ковёр ткала,
Где же теперь твой голос и тело,
Может ли быть, что ты умерла?

Как ты стонала в своей светлице,
Я же с напудренною косой
Шёл представляться Императрице
И не увиделся вновь с тобой.

Понял теперь я: наша свобода
Только оттуда бьющий свет,
Люди и тени стоят у входа
В зоологический сад планет.

И сразу ветер знакомый и сладкий
И за мостом летит на меня,
Всадника длань в железной перчатке
И два копыта его коня.

Верной твердынею православья
Врезан Исакий в вышине,
Там отслужу молебен о здравьи
Машеньки и панихиду по мне.

И всё ж навеки сердце угрюмо,
И трудно дышать, и больно жить…
Машенька, я никогда не думал,
Что можно так любить и грустить!

1919-1920

В этом выпуске Лев Оборин разговаривает с филологом и историком идей, известным пушкинистом Александром Долининым о «Воспоминании» — одном из самых загадочных пушкинских стихотворений. О чём вспоминает Пушкин — и почему «с отвращением» вспоминает свою жизнь? Что происходило с ним в тяжёлом 1828 году? Почему Пушкин отказался от удивительного продолжения этих стихов, где говорится о друзьях-предателях и ангелах-мстителях?

Над выпуском работали:

Ведущие — Лев Оборин
Монтаж — Камиль Шаймарданов, «Подкастерская»
Музыка — Сергей Дмитриев
Дизайн — Светлана Цепкало
Мы записываем этот подкаст в студии проекта «Полка»

Воспоминание

Когда для смертного умолкнет шумный день,
И на немые стогны града
Полупрозрачная наляжет ночи тень
И сон, дневных трудов награда,
В то время для меня влачатся в тишине
Часы томительного бденья:
В бездействии ночном живей горят во мне
Змеи сердечной угрызенья;
Мечты кипят; в уме, подавленном тоской,
Теснится тяжких дум избыток;
Воспоминание безмолвно предо мной
Свой длинный развивает свиток;
И с отвращением читая жизнь мою,
Я трепещу и проклинаю,
И горько жалуюсь, и горько слезы лью,
Но строк печальных не смываю.

1828

Ко дню рождения Анны Ахматовой: в новом выпуске «Между строк» Лев Оборин разговаривает с поэтом, историком и филологом Полиной Барсковой об одной из ахматовских «Северных элегий» — стихотворении, задуманном в ташкентской эвакуации и написанном после возвращения в Ленинград. Почему Ахматова говорит, что проживает не свою жизнь, как в её стихах возникает и меняется тема дома (которого большую часть жизнь у неё по-настоящему не было), как судьба делает её хранительницей памяти об эпохе?

Над выпуском работали:

Ведущие — Лев Оборин
Монтаж — Камиль Шаймарданов, «Подкастерская»
Музыка — Сергей Дмитриев
Дизайн — Светлана Цепкало
Мы записываем этот подкаст в студии проекта «Полка»

***

Меня, как реку,
Суровая эпоха повернула.
Мне подменили жизнь. В другое русло,
Мимо другого потекла она,
И я своих не знаю берегов.
О, как я много зрелищ пропустила,
И занавес вздымался без меня
И так же падал. Сколько я друзей
Своих ни разу в жизни не встречала,
И сколько очертаний городов
Из глаз моих могли бы вызвать слезы,
А я один на свете город знаю
И ощупью его во сне найду.
И сколько я стихов не написала,
И тайный хор их бродит вкруг меня
И, может быть, еще когда-нибудь
Меня задушит…
Мне ведомы начала и концы,
И жизнь после конца, и что-то,
О чем теперь не надо вспоминать.
И женщина какая-то мое
Единственное место заняла,
Мое законнейшее имя носит,
Оставивши мне кличку, из которой
Я сделала, пожалуй, все, что можно.
Я не в свою, увы, могилу лягу.
Но иногда весенний шалый ветер,
Иль сочетанье слов в случайной книге,
Или улыбка чья-то вдруг потянут
Меня в несостоявшуюся жизнь.
В таком году произошло бы то-то,
А в этом - это: ездить, видеть, думать,
И вспоминать, и в новую любовь
Входить, как в зеркало, с тупым сознаньем
Измены и еще вчера не бывшей
Морщинкой…
Но если бы оттуда посмотрела
Я на свою теперешнюю жизнь,
Узнала бы я зависть наконец…

1945

В этом выпуске редакторы «Полки» Лев Оборин и Варвара Бабицкая разговаривают о стихотворении Григория Дашевского «Нарцисс» — последнем, которое поэт незадолго до смерти отобрал для публикации. «Смерть и немного до» — основная тема Дашевского, но «Нарцисса» можно прочитать и как поэтическое кредо, текст об отказе от лирического «я». При чём здесь античный миф, можно ли говорить о цитатах у поэта, который не любил цитат, и почему Дашевскому было важно оставить Нарцисса живым?

Над выпуском работали:

Ведущие — Лев Оборин, Варвара Бабицкая
Монтаж — Камиль Шаймарданов, «Подкастерская»
Музыка — Сергей Дмитриев
Дизайн — Светлана Цепкало
Мы записываем этот подкаст в студии проекта «Полка»

Нарцисс

Ну что ж, пойдём. И может быть, я встречу
тебя, а ты меня, хоть и сейчас
мы вместе. Мы в одном и том же месте,
которое мне обозначить нечем,
и кто из нас двоих узнает нас?
Наш облик, как и путь наш, неизвестен. 

Вот наступает вечер. Небо ищет
в асфальте впадин, заливает их
водой и долго смотрит в тротуары.
Так сумерки, сияя нищей
зарёй витрин и парой глаз твоих, 
становятся дождем везде и в паре

твоих глаз. Дождь
молчит: ни да,
ни нет. Ну что ж, 
пойдем туда,

где Спи спокойно на граните
прочтём или Спокойно спите 
без снов и никому не снясь, 
где с высоты на вечер пролит 
холодный взгляд и небо строит
зеркальный сад и сразу в грязь
сбивает яблоки глазные — 
они соскальзывают вниз
и там текут, уже слепые.

И вот вокруг становится темно. 
Лишь небо светло, как Нарцисс
в глубокой тьме ручья. 
Он жив, блаженно дышит.
Прохладная струя
то волосы колышет,
то мягко стелет дно. 

На что весь вечер просмотрел он
и что в ответ ему блестело
или сверкало как гроза
слилось с ним наконец в одно
легчайшее немое тело,
закрывшее глаза.

1983, 2013

В новом выпуске «Между строк» Лев Оборин разговаривает с поэтессой Оксаной Васякиной об одном из самых известных стихотворений Елены Шварц. Каким образом в «Элегии на рентгеновский снимок моего черепа» возвышенное сплавляется с приземлённым, а античное с современным? Что означает череп, плывущий в воздухе, летящий среди звёзд и стоящий на столе? Как Елена Шварц работает с телесными образами — и чему её опыт может научить современного поэта?

Над выпуском работали:

Ведущие — Лев Оборин

Монтаж — Фёдор Пудалов, «Подкастерская»

Музыка — Сергей Дмитриев

Дизайн — Светлана Цепкало

Мы записываем этот подкаст в студии проекта «Полка»

Элегия на рентгеновский снимок моего черепа

Флейтист хвастлив, а Бог неистов —
Он с Марсия живого кожу снял.
И такова судьба земных флейтистов,
И каждому, ревнуя, скажет в срок:
«Ты меду музыки лизнул, но весь ты в тине,
Все тот же грязи ты комок,
И смерти косточка в тебе посередине».
Был богом света Аполлон,
Но помрачился —
Когда ты, Марсий, вкруг руки
Его от боли вился.
И вот теперь он бог мерцанья,
Но вечны и твои стенанья.

И мой Бог, помрачась,
Мне подсунул тот снимок,
Где мой череп, светясь,
Выбыв из невидимок,
Плыл, затмив вечер ранний,
Обнажившийся сад;
Был он — плотно-туманный —
Жидкой тьмою объят,
В нем сплеталися тени и облака,
И моя задрожала рука.
Этот череп был мой,
Но меня он не знал,
Он подробной отделкой
Похож на турецкий кинжал —
Он хорошей работы,
И чист он и тверд,
Но оскаленный этот
Живой еще рот...

Кость! Ты долго желтела,
Тяжелела, как грех,
Ты старела и зрела, как грецкий орех, —
Для смерти подарок.
Обнаглела во мне эта желтая кость,
Запахнула кожу, как полсть,
Понеслася и правит мной,
Тормозя у глазных арок.
Вот стою перед Богом в тоске
И свой череп держу я в дрожащей руке, —
Боже, что мне с ним делать?
В глазницы ли плюнуть?
Вино ли налить?
Или снова на шею надеть и носить?
И кидаю его — это легкое с виду ядро,
Он летит, грохоча, среди звезд, как ведро.
Но вернулся он снова и, на шею взлетев, напомнил мне для утешенья:
Давно в гостях — на столике — стоял его собрат, для украшенья,
И смертожизнь он вел засохшего растенья,
Подобьем храма иль фиала, —
Там было много выпито, но не хватало,
И некто тот череп взял и обносить гостей им стал,
Чтобы собрать на белую бутылку,
Монеты сыпались, звеня, по темному затылку,
А я его тотчас же отняла,
Поставила на место — успокойся,
И он котенком о ладонь мою потерся.
За это мне наградой будет то,
Что череп мой не осквернит никто —
Ни червь туда не влезет, ни новый Гамлет в руки не возьмет.
Когда наступит мой конец — с огнем пойду я под венец.

Но странно мне другое — это
Что я в себе не чувствую скелета,
Ни черепа, ни мяса, ни костей,
Скорее же — воронкой после взрыва,
Иль памятью потерянных вестей,
Туманностью или туманом,
Иль духом, новой жизнью пьяным.

Но ты мне будешь помещенье,
Когда засвищут Воскресенье.
Ты — духа моего пупок,
Лети скорее на Восток.
Вокруг тебя я пыльным облаком
Взметнусь, кружась, твердея в Слово,
Но жаль, что старым, нежным творогом
Тебя уж не наполнят снова.

1972

К 130-летию Осипа Мандельштама. Лев Оборин обсуждает с поэтом, прозаиком и главным редактором Colta.ru Марией Степановой «Нашедшего подкову» — одно из самых больших мандельштамовских стихотворений и его единственный верлибр. Чем это стихотворение, в котором поэт переживает окончание одной эры и наступление новой, отличается от прочих его вещей — и как в «Нашедшем подкову» прорастают важнейшие мандельштамовские мотивы и образы? Почему мачты помнят, как были деревьями, а воздух бывает тёмным, как вода? Что Мандельштам берёт у Пиндара, что — у французских авторов Нового времени, а что — у своих современников? Обо всём этом — в новом выпуске «Между строк».

Над выпуском работали:

Ведущие — Лев Оборин

Монтаж — Андрей Шаманов, «Подкастерская»

Музыка — Сергей Дмитриев

Дизайн — Светлана Цепкало

Мы записываем этот подкаст в студии проекта «Полка»

Нашедший подкову

Глядим на лес и говорим:
 — Вот лес корабельный, мачтовый,
Розовые сосны,
До самой верхушки свободные от мохнатой ноши,
Им бы поскрипывать в бурю,
Одинокими пиниями,
В разъяренном безлесном воздухе;
Под соленою пятою ветра устоит отвес, пригнанный к пляшущей палубе,

И мореплаватель,
В необузданной жажде пространства,
Влача через влажные рытвины
Хрупкий прибор геометра,
Сличит с притяженьем земного лона
Шероховатую поверхность морей.

А вдыхая запах
Смолистых слез, проступивших сквозь обшивку корабля,
Любуясь на доски,
Заклепанные, слаженные в переборки
Не вифлеемским мирным плотником, а другим —
Отцом путешествий, другом морехода, —

Говорим:
 — И они стояли на земле,
Неудобной, как хребет осла,
Забывая верхушками о корнях
На знаменитом горном кряже,
И шумели под пресным ливнем,
Безуспешно предлагая небу выменять на щепотку соли
Свой благородный груз.

С чего начать?
Все трещит и качается.
Воздух дрожит от сравнений.
Ни одно слово не лучше другого,
3емля гудит метафорой,
И легкие двуколки
В броской упряжи густых от натуги птичьих стай
Разрываются на части,
Соперничая с храпящими любимцами ристалищ.

Трижды блажен, кто введет в песнь имя;
Украшенная названьем песнь
Дольше живет среди других —
Она отмечена среди подруг повязкой на лбу,
Исцеляющей от беспамятства, слишком сильного одуряющего запаха —

Будь то близость мужчины,
Или запах шерсти сильного зверя,
Или просто дух чобра, растертого между ладоней.

Воздух бывает темным, как вода, и все живое в нем плавает, как рыба,
Плавниками расталкивая сферу,
Плотную, упругую, чуть нагретую, —
Хрусталь, в котором движутся колеса и шарахаются лошади,
Влажный чернозем Нееры, каждую ночь распаханный заново
Вилами, трезубцами, мотыгами, плугами.
Воздух замешен так же густо, как земля, —
Из него нельзя выйти, в него трудно войти.

Шорох пробегает по деревьям зеленой лаптой,
Дети играют в бабки позвонками умерших животных.
Хрупкое летоисчисление нашей эры подходит к концу.
Спасибо за то, что было:
Я сам ошибся, я сбился, запутался в счете.

Эра звенела, как шар золотой,
Полая, литая, никем не поддерживаемая,
На всякое прикосновение отвечала «да» и «нет».
Так ребенок отвечает:
«Я дам тебе яблоко» — или: «Я не дам тебе яблоко».
И лицо его — точный слепок с голоса, который произносит эти слова.

Звук еще звенит, хотя причина звука исчезла.
Конь лежит в пыли и храпит в мыле,
Но крутой поворот его шеи
Еще сохраняет воспоминание о беге с разбросанными ногами, —
Когда их было не четыре,
А по числу камней дороги,
Обновляемых в четыре смены,
По числу отталкиваний от земли
Пышущего жаром иноходца.

Так
Нашедший подкову
Сдувает с нее пыль
И растирает ее шерстью, пока она не заблестит;
Тогда
Он вешает ее на пороге,
Чтобы она отдохнула,
И больше уж ей не придется высекать искры из кремня.

Человеческие губы,
которым больше нечего сказать,
Сохраняют форму последнего сказанного слова,
И в руке остается ощущение тяжести,
Хотя кувшин
наполовину расплескался,
пока его несли домой.

То, что я сейчас говорю, говорю не я,
А вырыто из земли, подобно зернам окаменелой пшеницы.
Одни
на монетах изображают льва,
Другие —
голову.
Разнообразные медные, золотые и бронзовые лепешки

С одинаковой почестью лежат в земле,
Век, пробуя их перегрызть, оттиснул на них свои зубы.
Время срезает меня, как монету,
И мне уж не хватает меня самого...

1923