Между строк

К 200-летию Афанасия Фета: филолог, профессор МГУ, автор фетовской биографии в серии «ЖЗЛ» Михаил Макеев обсуждает со Львом Обориным хрестоматийное стихотворение «Сияла ночь. Луной был полон сад. Лежали…». Фета, на чьи стихи написано рекордное число романсов, называли самым музыкальным лириком — как это сочетается с репутацией «рассудочного» человека и расчётливого хозяина? Как у Фета становится многозначным даже предлог, какие отношения связывали его с адресатом стихотворения «Сияла ночь…», свояченицей Льва Толстого Татьяной Кузминской, и о чём вообще это стихотворение: о любви или о музыке? И, кстати, правы ли мы, празднуя его юбилей 5 декабря?

Над выпуском работали:

Ведущие — Лев Оборин

Монтаж — Фёдор Пудалов, «Подкастерская»

Музыка — Сергей Дмитриев

Дизайн — Светлана Цепкало

Мы записываем этот подкаст в студии проекта «Полка»

***
Сияла ночь. Луной был полон сад. Лежали
Лучи у наших ног в гостиной без огней.
Рояль был весь раскрыт, и струны в нем дрожали,
Как и сердца у нас за песнию твоей.

Ты пела до зари, в слезах изнемогая,
Что ты одна — любовь, что нет любви иной,
И так хотелось жить, чтоб, звука не роняя,
Тебя любить, обнять и плакать над тобой.

И много лет прошло, томительных и скучных,
И вот в тиши ночной твой голос слышу вновь,
И веет, как тогда, во вздохах этих звучных,
Что ты одна — вся жизнь, что ты одна — любовь.

Что нет обид судьбы и сердца жгучей муки,
А жизни нет конца, и цели нет иной,
Как только веровать в рыдающие звуки,
Тебя любить, обнять и плакать над тобой!

1877

К 80-летию со дня рождения Дмитрия Алексадровича Пригова: Лев Оборин обсуждает с филологом, профессором Оксфордского университета Андреем Зориным одно из самых известных «бытовых» стихотворений поэта. Как можно выбрать одно стихотворение из 36 000 написанных Приговым? Можно ли углядеть в стихотворении об унизительном стоянии в очереди намёки на советскую литературную номенклатуру? Почему центральной темой Пригова становится нарушение мирового порядка?

Над выпуском работали:
Ведущие — Лев Оборин
Монтаж — Дмитрий Пшеничный, «Подкастерская»
Музыка — Сергей Дмитриев
Дизайн — Светлана Цепкало
Мы записываем этот подкаст в студии проекта «Полка»

***

В полуфабрикатах достал я азу
И в сумке домой аккуратно несу

А из-за прилавка совсем не таяся
С огромным куском незаконного мяса

Выходит какая-то старая блядь
Кусок-то огромный — аж не приподнять

Ну ладно б еще в магазине служила
Понятно — имеет права, заслужила

А то — посторонняя и некрасивая
А я ведь поэт, я ведь гордость России я

Полдня простоял меж чужими людьми
А счастье живет вот с такими блядьми

В этом выпуске «Между строк» поэтесса и писательница Линор Горалик разговаривает со Львом Обориным об одном из самых известных стихотворений Яна Сатуновского. 

Как в стихах Сатуновского — поэта Лианозовской школы и участника Великой Отечественной — показаны война, Холокост и антисемитизм? Как ему удаётся на крохотном пространстве стихотворения развернуть эпос о геноциде? Что это за памятник в Роттердаме из последней строки и почему важно, что речь идёт именно о советских евреях?

Над выпуском работали:

Ведущие — Лев Оборин

Монтаж — Татьяна Петрина, «Подкастерская»

Музыка — Сергей Дмитриев

Дизайн — Светлана Цепкало

Мы записываем этот подкаст в студии проекта «Полка»

***

Я Мойша з Бердычева.

Я Мойзбер.

А, может быть, Райзман.

Гинцбург, быть может.

Я плюнул в лицо

оккупантским гадинам.

Меня закопали в глину заживо.

Я Вайнберг.

Я Вайнберг из Пятихатки.

Я Вайнберг.

За что меня расстреляли?

Я жид пархатый дерьмом напхатый.

Мне памятник стоит в Роттердаме.

1963

К 125-летию Сергея Есенина: в новом выпуске «Между строк» Лев Оборин говорит с филологом, соавтором биографии поэта Олегом Лекмановым о «Чёрном человеке» — одном из самых знаменитых есенинских текстов.

Почему предсмертная поэма была задумана за два года до гибели? Как правильно: «на шее ноги» или «на шее ночи»? Почему Есенин в последние годы хотел походить на Пушкина, какие отношения у него были с зеркалами — и откуда берётся центральный образ поэмы, «чёрный человек»?

Над выпуском работали:

Ведущие — Лев Оборин

Монтаж — Фёдор Пудалов, «Подкастерская»

Музыка — Сергей Дмитриев

Дизайн — Светлана Цепкало

Мы записываем этот подкаст в студии проекта «Полка»

Чёрный человек

Друг мой, друг мой,
Я очень и очень болен.
Сам не знаю, откуда взялась эта боль.
То ли ветер свистит
Над пустым и безлюдным полем,
То ль, как рощу в сентябрь,
Осыпает мозги алкоголь.

Голова моя машет ушами,
Как крыльями птица.
Ей на шее ноги
Маячить больше невмочь.
Черный человек,
Черный, черный,
Черный человек
На кровать ко мне садится,
Черный человек
Спать не дает мне всю ночь.

Черный человек
Водит пальцем по мерзкой книге
И, гнусавя надо мной,
Как над усопшим монах,
Читает мне жизнь
Какого-то прохвоста и забулдыги,
Нагоняя на душу тоску и страх.
Черный человек
Черный, черный…

«Слушай, слушай,-
Бормочет он мне,-
В книге много прекраснейших
Мыслей и планов.
Этот человек
Проживал в стране
Самых отвратительных
Громил и шарлатанов.

В декабре в той стране
Снег до дьявола чист,
И метели заводят
Веселые прялки.
Был человек тот авантюрист,
Но самой высокой
И лучшей марки.

Был он изящен,
К тому ж поэт,
Хоть с небольшой,
Но ухватистой силою,
И какую-то женщину,
Сорока с лишним лет,
Называл скверной девочкой
И своею милою».

«Счастье,- говорил он,-
Есть ловкость ума и рук.
Все неловкие души
За несчастных всегда известны.
Это ничего,
Что много мук
Приносят изломанные
И лживые жесты.

В грозы, в бури,
В житейскую стынь,
При тяжелых утратах
И когда тебе грустно,
Казаться улыбчивым и простым —
Самое высшее в мире искусство».

«Черный человек!
Ты не смеешь этого!
Ты ведь не на службе
Живешь водолазовой.
Что мне до жизни
Скандального поэта.
Пожалуйста, другим
Читай и рассказывай».

Черный человек
Глядит на меня в упор.
И глаза покрываются
Голубой блевотой.
Словно хочет сказать мне,
Что я жулик и вор,
Так бесстыдно и нагло
Обокравший кого-то.

Друг мой, друг мой,
Я очень и очень болен.
Сам не знаю, откуда взялась эта боль.
То ли ветер свистит
Над пустым и безлюдным полем,
То ль, как рощу в сентябрь,
Осыпает мозги алкоголь.

Ночь морозная…
Тих покой перекрестка.
Я один у окошка,
Ни гостя, ни друга не жду.
Вся равнина покрыта
Сыпучей и мягкой известкой,
И деревья, как всадники,
Съехались в нашем саду.

Где-то плачет
Ночная зловещая птица.
Деревянные всадники
Сеют копытливый стук.
Вот опять этот черный
На кресло мое садится,
Приподняв свой цилиндр
И откинув небрежно сюртук.

«Слушай, слушай!-
Хрипит он, смотря мне в лицо,
Сам все ближе
И ближе клонится.-
Я не видел, чтоб кто-нибудь
Из подлецов
Так ненужно и глупо
Страдал бессонницей.

Ах, положим, ошибся!
Ведь нынче луна.
Что же нужно еще
Напоенному дремой мирику?
Может, с толстыми ляжками
Тайно придет «она»,
И ты будешь читать
Свою дохлую томную лирику?

Ах, люблю я поэтов!
Забавный народ.
В них всегда нахожу я
Историю, сердцу знакомую,
Как прыщавой курсистке
Длинноволосый урод
Говорит о мирах,
Половой истекая истомою.

Не знаю, не помню,
В одном селе,
Может, в Калуге,
А может, в Рязани,
Жил мальчик
В простой крестьянской семье,
Желтоволосый,
С голубыми глазами…

И вот стал он взрослым,
К тому ж поэт,
Хоть с небольшой,
Но ухватистой силою,
И какую-то женщину,
Сорока с лишним лет,
Называл скверной девочкой
И своею милою».

«Черный человек!
Ты прескверный гость!
Это слава давно
Про тебя разносится».
Я взбешен, разъярен,
И летит моя трость
Прямо к морде его,
В переносицу…

…Месяц умер,
Синеет в окошко рассвет.
Ах ты, ночь!
Что ты, ночь, наковеркала?
Я в цилиндре стою.
Никого со мной нет.
Я один…
И — разбитое зеркало…

1925

В новом выпуске  «Между строк» речь идёт о не самом известном — но, возможно, самом мрачном — стихотворении Александра Блока: «Сегодня ты на тройке звонкой…» из цикла «Арфы и скрипки». В разговоре со Львом Обориным филолог, ведущий специалист по Блоку Дина Магомедова объясняет, почему это стихотворение — своего рода «негативная коррекция» хрестоматийной «России», что Блок делает с гоголевским образом птицы-тройки, как сказывается в его стихах конца 1900-х дружба-соперничество с Андреем Белым и почему символы таят в себе роковой обман.

***

Сегодня ты на тройке звонкой
Летишь, богач, гусар, поэт,
И каждый, проходя сторонкой,
Завистливо посмотрит вслед…

Но жизнь — проезжая дорога,
Неладно, жутко на душе:
Здесь всякой праздной голи много
Остаться хочет в барыше…

Ямщик — будь он в поддевке тёмной
С пером павлиньим напоказ,
Будь он мечтой поэта скромной, —
Не упускай его из глаз…

Задремлешь — и тебя в дремоте
Он острым полоснёт клинком,
Иль на безлюдном повороте
К версте прикрутит кушаком,

И в час, когда изменит воля,
Тебе мигнёт издалека
В кусте темнеющего поля
Лишь бедный светик светляка…

1910

Ведущий — Лев Оборин
Монтаж — Федор Пудалов, «Подкастерская»
Музыка — Сергей Дмитриев
Дизайн — Светлана Цепкало

Мы записываем этот подкаст в студии проекта «Полка»

Лев Оборин разговаривает с филологом Романом Лейбовым о «Дне и ночи» Фёдора Тютчева — одном из стихотворений, раскрывающих тютчевскую космологию и его страсть к противопоставлениям. Почему день у Тютчева — лишь покров, наброшенный на бездну, как «День и ночь» наследует одам Ломоносова и Муравьёва и почему в год написания стихотворения Тютчеву пришлось оставить дипломатическую службу? Обо всём этом — в новом выпуске!

Над выпуском работали:

Ведущие — Лев Оборин

Монтаж — Татьяна Петрина, «Подкастерская»

Музыка — Сергей Дмитриев

Дизайн — Светлана Цепкало

Мы записываем этот подкаст в студии проекта «Полка»

День и ночь

На мир таинственный духов,
Над этой бездной безымянной,
Покров наброшен златотканый
Высокой волею богов.
День – сей блистательный покров
День, земнородных оживленье,
Души болящей исцеленье,
Друг человеков и богов!

Но меркнет день – настала ночь;
Пришла – и, с мира рокового
Ткань благодатную покрова
Сорвав, отбрасывает прочь...
И бездна нам обнажена
С своими страхами и мглами,
И нет преград меж ей и нами –
Вот отчего нам ночь страшна!

1839

В новом выпуске подкаста «Между строк», приуроченном к 80-летию Иосифа Бродского, речь идёт об одном из самых известных его стихотворений — «На смерть Жукова». Лев Оборин разговаривает с литературоведом Глебом Моревым о том, почему эмигрант Бродский, не испытывавший симпатий к советскому строю, решил почтить память советского маршала, о наследовании Державину, Пушкину и Мандельштаму — и о том, как Бродский усложняет традиционный жанр оды.

Над выпуском работали:

Ведущие — Лев Оборин

Монтаж — Александр Выражейкин, «Подкастерская»

Музыка — Сергей Дмитриев

Дизайн — Светлана Цепкало

Мы записываем этот подкаст в студии проекта «Полка» 

На смерть Жукова

Вижу колонны замерших внуков,
гроб на лафете, лошади круп.
Ветер сюда не доносит мне звуков
русских военных плачущих труб.
Вижу в регалиях убранный труп:
в смерть уезжает пламенный Жуков.

Воин, пред коим многие пали
стены, хоть меч был вражьих тупей,
блеском маневра о Ганнибале
напоминавший средь волжских степей.
Кончивший дни свои глухо в опале,
как Велизарий или Помпей.

Сколько он пролил крови солдатской
в землю чужую! Что ж, горевал?
Вспомнил ли их, умирающий в штатской
белой кровати? Полный провал.
Что он ответит, встретившись в адской
области с ними? «Я воевал».

К правому делу Жуков десницы
больше уже не приложит в бою.
Спи! У истории русской страницы
хватит для тех, кто в пехотном строю
смело входили в чужие столицы,
но возвращались в страхе в свою.

Маршал! поглотит алчная Лета
эти слова и твои прахоря.
Все же, прими их — жалкая лепта
родину спасшему, вслух говоря.
Бей, барабан, и военная флейта,
громко свисти на манер снегиря.

1974

Новый выпуск подкаста «Между строк» — о стихотворении Бориса Пастернака «Ночь». О пастернаковских перечислениях, авиационных метафорах, очеловечивании стихий и отказе от сна Лев Оборин говорит с литературоведом Олегом Лекмановым.

Над выпуском работали:

Ведущие — Лев Оборин

Монтаж — Фёдор Пудалов, «Подкастерская»

Музыка — Сергей Дмитриев

Дизайн — Светлана Цепкало

Мы записываем этот подкаст в студии проекта «Полка»
 

Ночь

Идет без проволочек

И тает ночь, пока

Над спящим миром летчик

Уходит в облака.
 

Он потонул в тумане,

Исчез в его струе,

Став крестиком на ткани

И меткой на белье.

Под ним ночные бары,

Чужие города,

Казармы, кочегары,

Вокзалы, поезда.

Всем корпусом на тучу

Ложится тень крыла.

Блуждают, сбившись в кучу,

Небесные тела.

И страшным, страшным креном

К другим каким-нибудь

Неведомым вселенным

Повернут Млечный путь.

В пространствах беспредельных

Горят материки.

В подвалах и котельных

Не спят истопники.

В Париже из-под крыши

Венера или Марс

Глядят, какой в афише

Объявлен новый фарс.

Кому-нибудь не спится

В прекрасном далеке

На крытом черепицей

Старинном чердаке.

Он смотрит на планету,

Как будто небосвод

Относится к предмету

Его ночных забот.

Не спи, не спи, работай,

Не прерывай труда,

Не спи, борись с дремотой,

Как летчик, как звезда.

Не спи, не спи, художник,

Не предавайся сну.

Ты — вечности заложник

У времени в плену.
 

1957

Новый выпуск «Между строк» — об «Элегии» Александра Введенского. Одно из важнейших русских стихотворений XX века обсуждают ведущий подкаста Лев Оборин и филолог, музыкант, составительница первого после долгого перерыва собрания стихотворений Введенского Анна Герасимова (Умка). Какие «иероглифы» содержатся в «Элегии», что в стихотворении делают лебеди и орлы, что Введенский берёт у Пушкина и почему, может быть, интерпретация обэриутских стихотворений заведомо бесполезна? Обо всём этом — в третьем эпизоде подкаста «Между строк».

Над выпуском работали:

Ведущий — Лев Оборин

Монтаж — Артём Маркарьян, «Подкастерская»

Музыка — Сергей Дмитриев

Дизайн — Светлана Цепкало

Мы записываем этот подкаст в студии проекта «Полка»

Элегия

Так сочинилась мной элегия

о том, как ехал на телеге я.

Осматривая гор вершины,

их бесконечные аршины,

вином налитые кувшины,

весь мир, как снег, прекрасный,

я видел горные потоки,

я видел бури взор жестокий,

и ветер мирный и высокий,

и смерти час напрасный.

Вот воин, плавая навагой,

наполнен важною отвагой,

с морской волнующейся влагой

вступает в бой неравный.

Вот конь в могучие ладони

кладет огонь лихой погони,

и пляшут сумрачные кони

в руке травы державной.

Где лес глядит в полей просторы,

в ночей неслышные уборы,

а мы глядим в окно без шторы

на свет звезды бездушной,

в пустом сомненье сердце прячем,

а в ночь не спим томимся плачем,

мы ничего почти не значим,

мы жизни ждем послушной.

Нам восхищенье неизвестно,

нам туго, пасмурно и тесно,

мы друга предаем бесчестно

и Бог нам не владыка.

Цветок несчастья мы взрастили,

мы нас самим себе простили,

нам, тем кто как зола остыли,

милей орла гвоздика.

Я с завистью гляжу на зверя,

ни мыслям, ни делам не веря,

умов произошла потеря,

бороться нет причины.

Мы все воспримем как паденье,

и день и тень и сновиденье,

и даже музыки гуденье

не избежит пучины.

В морском прибое беспокойном,

в песке пустынном и нестройном

и в женском теле непристойном

отрады не нашли мы.

Беспечную забыли трезвость,

воспели смерть, воспели мерзость,

воспоминанье мним как дерзость,

за то мы и палимы.

Летят божественные птицы,

их развеваются косицы,

халаты их блестят как спицы,

в полете нет пощады.

Они отсчитывают время,

Они испытывают бремя,

пускай бренчит пустое стремя —

сходить с ума не надо.

Пусть мчится в путь ручей хрустальный,

пусть рысью конь спешит зеркальный,

вдыхая воздух музыкальный —

вдыхаешь ты и тленье.

Возница хилый и сварливый,

в последний час зари сонливой,

гони, гони возок ленивый —

лети без промедленья.

Не плещут лебеди крылами

над пиршественными столами,

совместно с медными орлами

в рог не трубят победный.

Исчезнувшее вдохновенье

теперь приходит на мгновенье,

на смерть, на смерть держи равненье

певец и всадник бедный.

1940

Очередной выпуск «Между строк» — о «Балладе» Владислава Ходасевича («Мне невозможно быть собой…»). Лев Оборин и Варвара Бабицкая говорят о том, почему Ходасевич не считал кино искусством, что означают безрукие в его стихах и за что он пророчит самому себе адские муки.

Над выпуском работали:

Ведущий — Лев Оборин

Монтаж — Александр Выражейкин, «Подкастерская»

Музыка — Сергей Дмитриев

Дизайн — Светлана Цепкало

Мы записываем этот подкаст в студии проекта «Полка»

Баллада

Мне невозможно быть собой,

Мне хочется сойти с ума,

Когда с беременной женой

Идёт безрукий в синема.

Мне лиру ангел подаёт,

Мне мир прозрачен, как стекло, –

А он сейчас разинет рот

Пред идиотствами Шарло.

За что свой незаметный век

Влачит в неравенстве таком

Беззлобный, смирный человек

С опустошённым рукавом?

Мне хочется сойти с ума,

Когда с беременной женой

Безрукий прочь из синема

Идёт по улице домой.

Ремянный бич я достаю

С протяжным окриком тогда

И ангелов наотмашь бью,

И ангелы сквозь провода

Взлетают в городскую высь.

Так с венетийских площадей

Пугливо голуби неслись

От ног возлюбенной моей.

Тогда, прилично шляпу сняв,

К безрукому я подхожу,

Тихонько трогаю рукав

И речь такую завожу:

«Pardon, monsieur, когда в аду

За жизнь надменную мою

Я казнь достойную найду,

А вы с супругою в раю

Спокойно будете витать,

Юдоль земную созерцать,

Напевы дивные внимать,

Крылами белыми сиять,  –

Тогда с прохладнейших высот

Мне бросьте пёрышко одно:

Пускай снежинкой упадёт

На грудь спалённую оно».

Стоит безрукий предо мной,

И улыбается слегка,

И удаляется с женой,

Не приподнявши котелка.

1925