OLS

Я назвал их племенем, хотя у них не было вождя, а жили вместе около десятка семей в деревянных домах и вели натуральное хозяйство. Я назвал их племенем, потому что меня удивила их вера. И опять же, я называл это верой условно, потому что формально — это никакая не вера, а заблуждение, подобное лжи во спасение. Если бы не было таких людей, то я бы шёл прямой дорогой, не сбиваясь с пути, и вряд ли дошёл бы до маяка, а была бы у меня одна дорога, одно слово, прямая.

Сразу нужно рассказать ещё вот что: война была похожа на аномалию и многое изменила, например, языки. Все вдруг стали понимать друг друга, какой национальность кто не был. Поэтому эта война не похожа на другие войны. У этой войны странные цели: каждый сражается до тех пор, пока не поймёт, кто его враг.

Я зашёл в это небольшое поселение с оружием и спрятал часть своего вооружения, убедившись, что никто не причинит мне вреда. Был рабочий день, почти все дома были пусты, только возле одного дома сидел пожилой мужчина и кормил мальчика, который мог лишь шевелить головой, из тарелки пловом. Я поздоровался и сел рядом. Мужчина предложил еду и мне. Я не стал отказываться и в ответ сказал, что могу за еду оставить ему гранату.

— Нам это ни к чему, — сказал мужчина, продолжая кормить мальчика, — мы не воюем.

— А если придут и будут насиловать ваших женщин?

— Ну, вы же пришли и никого не насилуете. Думаете, вы первый?

— Дело ваше.

От мужчины и, правда, исходила сила, которую я назвал покоем. Он так кормил мальчика, разговаривал с ним, смотрел с таким миролюбием, что всё это заставило меня забыть о дремлющих неглубоко, выработанных войной, поведении и реакции завоевателя. И когда вернулись из леса женщины, ни одну из них не захотелось затащить в дом и насладиться её телом, даже в мыслях. А ведь я был не таким, не проходил мимо трофеев, если ими можно было попользоваться. На войне все меняются, по крайней мере большинство, и близость смерти или оружия, или близость поверженного врага вырабатывают другие привычки и правила, которые сильнее прежних. Ты уже не человек мирной профессии, ты — воин, охотник, безжалостный убийца, храбрец и трус, сентиментальный преступник и благородный защитник, неистово верящий в приметы и высшие силы, не доверяющий ни одному шороху.

— Ваш мальчик? — спросил я мужчину и, не дожидаясь ответа, продолжил. — Не повезло вам — это мучение, когда рождаются такие дети. Разве кому-то хочется, чтобы его ребёнок был настолько беспомощен? Уж лучше бы таких сразу убивали.

Мужчина посмотрел на меня, словно я заговорил с ним на незнакомом языке.

— Мальчик не мой сын. Но он чей-то сын. Мы находим таких детей в лесу.

— В лесу? Их, что, бросают там всякие?… — и я назвал этих женщин грубым словом.

— Не думаю. Дети попадают в капкан.

— В капкан? В охотничий капкан?

Мужчина пожал плечами:

— Кто-то расставляет в лесу капканы, и дети в них попадают. Расставляют не люди — невидимые существа. Если бы мы знали, как освободить их из капкана, мы бы освободили. Но мы не знаем секрета капканов.

— А если не узнаете никогда? Это же всю жизнь всем мучение.

Мужчина опять меня не понял.

— Ну, кто-то хоть раз освободился из капкана? Может не нужно тратить время?

— Время? Мы кормим их, выносим погулять на улицу, ухаживаем за ними, помогаем жить, потом укладываем спать. Причём здесь время?

Теперь я его не понимал.

— Жизнь проходит, вот причём здесь время. Это же нужно всего себя посвятить таким, иначе не получится.

— Но он же в капкане? Как иначе? Если бы я попал в капкан, он помогал бы мне ...

Отрывок из книги: О Л С. «Снег или соло, мой друг».

https://ridero.ru/books/sneg/

Я был семенем в земле. Горчичным? Подсолнечника?... Мне нравятся поля подсолнухов. Я помню подсолнухи на картинах Ван Гога. Мне казалось, что все любят картины Ван Гога, как я люблю и стеснялся в этом признаваться. Нельзя любить как все.

Я лежал в земле и любил свет. И когда моё тело лопнуло, и меня будто вывернуло наизнанку и устремило вверх, как будто внутренности мои стали стеблем и лепестками, хотя я продолжал оставаться в земле, но думал, что становлюсь ближе к свету. Я не знал, что происходит с моим телом. То ли я становлюсь оборотнем, то ли восстающим из могилы зомби-мутантом. Обещали, что человек забудет своё прошлое, но я не забыл.

А потом я встал и вышел из земли. Голый, без стыда, отряхнулся от комьев и увидел вокруг тот же мир, в котором уснул.

Почти сразу я увидел Переписчика. Он сидел у дерева, такой же голый как я и ел арбуз. Ножа у него не было, и Переписчик рукой зачерпывал розовую мякоть, сок стекал по подбородку, но ему было нормально.

- Откуда арбуз? - спросил я его.

Переписчик пожал плечами и сказал:

- Удивительно, что я вас понимаю. Вот это удивительно. А арбуз... здесь их полно.

- Арбузы в лесу? - я произнёс это с такой интонацией, как если бы сказал ему: «Вы, что, издеваетесь надо мной?».

- Лучше обратите свой взор на мой уд, - сказал Переписчик. - Он был обрезан по нашим обычаям, восемьдесят лет был обрезан, а теперь снова, как у новорожденного. И я не удивляюсь. Почему вы удивлены, вот чему я удивляюсь?

- До вашего, - я назвал его уд грубым словом, - мне нет никакого дела.

- Конечно, нет дела. И я вас понимаю, вот это странно. В какой мир мы попали?

- В моём мире все знали английский язык и понимали друг друга только на нём.

- Английский язык?... Не слышал о таком.

- Как вас, кстати, зовут?

Переписчик растерянно покачал головой:

- Я забыл. Помню только, что переписывал книгу. Это было важное занятие. Священное. Я соблюдал себя в чистоте. Не имел право допустить ошибку. Тяжёлое занятие. Всё время самоконтроль.

- Эту книгу каждый знает - библия.

- Библия? - переспросил Переписчик и покачал головой. - Нет, вряд ли. Я бы вспомнил.

- Наши занятия схожи в некотором роде. Я тоже похож на переписчика. Сидел на маяке и записывал истории о мире. Но он исчез. Может он и достоин этого.

- Мир сотворён и значит он прекрасен.

- Раньше арбузы в лесу не росли.

- Раньше я бы помыл руки, перед тем как съесть арбуз.

- Давайте я буду вас называть Переписчик?

В первую секунду ему не понравилось это прозвище.

- Похоже на польскую фамилию, - сказал я.

- Польскую? - опять не знал он, о чём я ему говорю.

- Неважно. А меня зовите - Писатель. Я тоже не помню своего имени.

- Точно! Я был писателем. Может вы будете Переписчиком, а я - Писателем?...

Отрывок из сборника "Снег или соло, мой друг"

https://ridero.ru/books/sneg/

Сколько помню отца, он всё время говорил об угрозе пришлых из бедных земель:

- Допусти одного, и они, как тараканы заполонят здесь всё, расплодятся, а плодятся они, как кошки или кролики, как сорняки, которые давят цвет, если их не выдирать с корнем. Неприхотливые твари! Посмотри, они спят, где работают, они едят, где спят, они спят вдесятером в одной комнате. Почему я должен с ними жить и работать? Верить, что их дети будут другими. А будем ли мы в те благословенные времена свидетелями этому? - с иронией спрашивал отец. - Не верю. Они нас вытеснят отовсюду, мы не сможем противопоставить свою цену против их низких запросов. И они разрушат наш мир, если правительство вовремя не примет меры, потому что они - варвары, потому что они разорили свои страны и теперь бегут к нам, делать тоже.

Но отец был неправ, беженцы демпинговали на рынке труда, но не смогли вытеснить со своих рабочих мест таких, как он. Неконкурентноспособен он оказался против машин, которым не нужно было времени даже на сон.

Всю жизнь отец работал на кране в порту. Однажды нему в кабину посадили для обучения настоящего робота. Сам робот обучаться не мог, этим занимался инженер Рутиний, он был наладчиком таких машин, отдалённо похожих на живых существ. Отец подружился с инженером, и наши семьи часто отмечали вместе праздники. Было весело. Вечерами бывало отец рассказывал, как они вместе доводят робота до ума, так выражался отец. Его приводило в восторг, как у них получается вместе работать:

- Представляете, он сам поднял десятитонный груз и перенёс на площадку! Внизу стоял другой робот и отдавал ему команды. Вот чего достигла техника! Чудеса, да и только!

Но однажды отца вызвали в отдел кадров и предложили ознакомиться с бумагой. В бумаге было написано, что отца предупреждают о скором увольнении, что ему выплатят все полагающиеся компенсационные выплаты и всё, что он заработал, но ему следует позаботится о себе и начать поиски новой работы. В порту начала действовать программа роботизации.

- Скоро всюду будут роботы! - сказал в сердцах отец женщине из отдела кадров, - и вместо вас будут роботы! Уже завтра!

Женщина пожала плечами, она не верила, что робот сможет распознать любой текст; и заложенные в него алгоритмы, надеялась она, не помогут роботам справиться с нестандартными поручениями начальства.

- Он разговаривает как человек, - убеждал зачем-то нас отец, - я с ним разговаривал, как с Рутинием. Просто я знал, что он - робот.

Рутиний холодно отреагировал на увольнение отца.

- Всё к этому шло, - просто сказал он.

- Конечно, шло! - разозлился отец. - Это ведь ты настраивал его, чтобы он лишил меня работы!

- Это бизнес, - пожал плечами Рутиний, - так было всегда, одни профессии умирают, другие появляются, в этом смысл конкуренции.

- Ага! Ты-то спокоен за свою гнилую работёнку!

- Ну, почему гнилую? Просто она востребована сейчас. Тебе же предлагают переучиться.

- Ага! Быть обслугой у этих железяк! Деньги - это ещё не всё, Рутиний! Есть ещё люди! Человек! Об этом тоже надо иногда думать. Не будет людей, не будет и жизни.

- Я не знаю, что тебе ответить на это, - Рутиний часто пожимал плечами в разговоре, - нас наняли, чтобы мы хорошо выполняли свою работу. Когда мы помогаем большим людям зарабатывать большие деньги, они платят нам достойную зарплату. Но как только они видят, что можно заработать деньги с другими, они нас увольняют. Не хочешь этого, сам становись хозяином.

- Я покажу! - взорвался отец. - Я покажу, как без нас можно заработать! ...

Отрывок из сборника "Снег или соло, мой друг"

https://ridero.ru/books/sneg/

Раньше, при горизонтальных, как было:

Накосячишь на работе, вызовет бригадир клининговых в подсобку, наорёт, навтыкает во все щели; мог и «служебку» накатать, чтобы премии лишили, но ты не ропщешь, знаешь, что вина твоя есть и заслужил такого отношения. Зато выходишь потом из подсобки и идёшь дальше работать. Чтобы главный инженер или директора нашего Клининга № 2 до таких мелочей опускались, заглядывали в каждый угол, да отчитывали рабочих - не было такого. Может по первости, чтобы показать свою ретивость, какой-то новый начальник и лез из кожи вон, как говорится, новая метла по новому метёт, но такие случаи по пальцам можно пересчитать.

А при вертикальных сам Глава Космической Станции - ГКС - может перед телекамерами учинить допрос обыкновенного рабочего клининга. Выглядит это так: стоишь, на тебя телекамеры направлены (без журналистов вертикальные редко, что делают, им обязательно нужно, чтобы все видели, как они всё держат под контролем), с тобой рядом бригадир и заместитель бригадира, - все стоим перед ГКС, чаще перед его изображением на большом экране, слушаем, как он нас распекает; я его слушаю и про себя ему возражаю, что совсем неплохо делаю свою работу, не знаю, почему на нас жалуются люди, у меня к людям тоже множество претензий, но я почему-то не обращаюсь из-за этого к ГКС; заканчивает он всегда одним и тем же, типа, даю срок до такого-то числа, всё исправить и доложить об исполнении (это он уже к бригадиру обращается непосредственно).

И всё время пишешь объяснительные. Никто тебе ничего не говорит на уровне бригадира, не ведёт воспитательных бесед, просто приходишь утром на работу, а там для тебя распоряжение, чтобы к такому-то числу написал объяснительную. И вот сидишь и думаешь: «А чего объяснять? Сами уже всё написали!». Но для вертикальных не ясно, пока бумажку не отправят наверх. И летит наверх объяснительная, в информационный центр, там все файлы сортируют и делают из них «выжимку». «Выжимку» каждый день читает ГКС. И на следующий день или даже через год, тебя может вдруг вызвать Главный Инженер, злой и бледный, одетый, как на парад, и тебя самого отправят прежде на склад, чтобы ты одел новую робу, и бегом отправят в актовый зал. А там, на большом экране, сам Президент, то есть ещё выше ГКС, распекает службы, как раньше, при горизонтальных, это делал бригадир в подсобке. Конечно, не в таких выражениях, бригадир выражения не выбирал, а Президенту речи готовят специальные люди. Тут, конечно, всё очень серьёзно, головы обязательно после этого летят. С рабочих семь шкур спустят, так боятся контрольных проверок, особенно, президентских. И, казалось бы, можно как-то избежать всех этих публичных порок в прямом эфире. Не знаю, выполнять чётко все предписания. Но при вертикальных столько служб контроля развелось, а контролёру ведь тоже нужно отчитываться, чтобы самому не писать объяснительную, вот они и рыскают, как волки по зимнему лесу, ко всему готовые придраться. В таких условиях невозможно быть безупречным. И, что интересно, всё ровно находятся такие, кто заслуживает звания лучшего работника. И каждый раз удивляешься, какой это странный выбор. Даже если работник неплохой, выделяют его не тогда, когда можно было бы его поощрить, а всегда не вовремя или просто несправедливо по отношению к другим. Мы долго думали в подсобке на эту тему, что это за подход такой несуразный у вертикальных, но так и не пришли к единому мнению ...

Отрывок из книги: О Л С. «Снег или соло, мой друг».

https://ridero.ru/books/sneg/

Кто я? - Вопрос не праздный. И не оригинальный. Второй после смысла жизни. Или первый? Он вынуждает ответить сейчас, в эту же минуту, не сравнивая себя вчерашнего с собой, которым я хочу стать. Я - это какой я есть.

Мама в детстве обидно спрашивала, когда я хвастался: «А ты разве не знаешь, что я - последняя буква в алфавите». Но скромность никогда не побеждала в мире, я это видел. Недохвалишь себя ты, значит другой воспользуется этим шансом. Нельзя сомневаться в своих способностях вслух - это не выгодно. Чуть приврал на собеседовании - хорошо: главное ввязаться в бой, а там посмотрим. Сколько таких перевидал у Главного. Мне он не жаловался, у нас не те отношения, я его охранял и поэтому слышал, как Главный сердился, что не такие замечательные специалисты приходили, как было написано о них в резюме, что презентовать себя они умели и только это и умели. Он прекрасно осознавал, что такая сейчас политика, но всё ровно на что-то другое надеялся. В конце концов ничего страшного не происходило, люди обучаемы и не такие дураки всё-таки приходили, как-то всё образовывалось. Но чувствовалось, как всем тесно в своём Я, как всем хочется раздвинуть его границы, превратить в эластичную оболочку клетку, в которой заперты, продавить её, занять, как павлиньему хвосту, больше пространства, протиснувшись между прутьев. Отсюда столько желания быть сразу всем. Приобщиться к недоступному. Не можешь создать сам, зато можешь это потреблять. Для этого нужны деньги, больше денег, чтобы потребление выделило из ряда обычных, наделило Я значимостью. Или распределять созданное не твоими руками и умом с особым значением. Преувеличить свои заслуги, низвести всех остальных до рядовых исполнителей, поставить шлагбаум и придумать свои правила игры. Всё ради Я.

Если бы я родился, как Маугли, но попал не в волчью стаю, а чтобы вокруг меня не было ни единой живой души, тогда бы я обладал чистым беспримесным Я? Кому бы я тогда уподобился? Чьи Я приращал бы к своему? ...

Отрывок из сборника "Снег или соло, мой друг" https://ridero.ru/books/sneg/

- Ты кто?

- Я - твой покой.

- Нет.

- Да.

- Мой покой - карлик, который прячется от меня. Ты слишком большой для него.

- Нет, я такой. Пришёл к тебе и не прячусь. Что ты от меня хочешь?

- Тебя. Я хочу тебя.

- Хорошо. Кем мне стать на этот раз? Женщиной, едой, деньгами, другом, работой, наркотиком, религией?…

- Хватит! Всё это не то. И всего этого было мало. Может дело в количестве? Или всё дело в качестве?

- Может. Я не умею сравнивать. Я же покой.

- Рассказать тебе сон?

- Который я тоже видел? Ну, расскажи. Ты же по своему расскажешь.

- Это после сна я такой. И мне стало тебя не хватать. Я не нахожу тебя.

- Две комнаты?

- Да, мне приснились две комнаты. Сначала я жил в одной и долго, сидел за столом в компании людей, и мысли в голове были такие, что я сыт по горло этой жизнью и хочу уйти в другую - в светлую комнату, чтобы жить наоборот, чем в этой. Так и говорю сидящим за столом, что они ведут жизнь мертвецов и их называю мертвецами. И перехожу в чистую комнату. Чистую, потому что в первой комнате всегда был дым столбом, полумрак и грязно на столе, и в воздухе пахло алкоголем и анашой. И во второй комнате меня охватывает ещё большее отчаяние, я вдруг осознаю, что кроме этих двух комнат ничего больше нет. Но если в грязной комнате ещё была какая-то надежда, что существует другая жизнь, то в светлой комнате осталось лишь смотреть на стерильно белый потолок и гладкие стены. И ещё сидеть в углу и думать, что если я вернусь обратно в комнату к мертвецам, я изменю словам, которые сказал им, а значит себе. И потом жить с мыслью, что мне не вернуться в чистую комнату, и при этом ненавидеть злорадные морды, сидящих за столом в полумраке обитателей грязной комнаты. И я проснулся. И всё как будто бы встало на свои места. Ужас сна развеялся, но тебя больше нет.

- Тебе надо вернуться в первую комнату, пусть злорадствуют.

- Зачем? Не понимаю.

- Твоё место давно занято другими. Вернулся и вернулся. Так это воспримут.

- В чём же смысл?

- Ты не сможешь вернуться в эту комнату, вот в чём смысл, в ней как будто всё изменилось.

- Хочешь сказать, что я так и буду ходить в двух комнатах?

- Так устроен мир, он всякий раз нов.

- Ты меня не успокоил.

- Что ты ждёшь от карлика? Большего? Как странно счастливые молодые люди, откусившие от плитки шоколада с орехами?

- Может я настолько одинок?

- В этих комнатах нет меня, а ты меня там ищешь. Как не бывает снега в южной стране, и его там не ждут.

- Может мне умереть? Только я не хочу.

- Иди в одну комнату. Потом - в другую. И когда-нибудь ты окажешься сразу в двух комнатах одновременно, и они исчезнут.

- Я не понимаю. Кругом одни слова.

- Нет меня! Нет! Вот чего ты не понимаешь. Я - мираж над пустынным пейзажем. Там нет ничего нового, кроме меня, но я только кажусь новым. Как бы снюсь.

- Как всё безрадостно.

- Кто ты?

- Я пришёл в пустыню просить меня спасти. Сижу на песке и думаю, что молюсь. Днём солнце ко мне безжалостно. Ночью я думаю, как мне не поклоняться звёздам. Я - противоречивый дух.

Ошибаешься. Ты лежишь в ванной, с шарфом на шее, и тебя нет.

Отрывок из сборника "Снег или соло, мой друг" https://ridero.ru/books/sneg/

Несправедливость by OLS

пустыня by OLS

Сны by OLS

- Мир хрупкий, как этот бокал, - сказал Король, - захочу, наполню его вином! захочу, залью вашей кровью! или своей мочой! Или разобью его! - Король был пьян и разбил бокал о пол. - Я - король! Я всё могу!

Он не думал, что короли тоже становятся хрупкими. И тогда Брадобрей утром с той же лёгкостью может полоснуть Короля бритвой по горлу, схватить за плечи и крепко держать, пока алая струя крови толчками выплёскивается на пол и, вместо королевского окрика, слушать его хрипы и глухие «чваки».

Но Брадобрей не сделает этого, потому что его руки держит не смерть. Брадобрей думает, что он слаб, что у него семья, что он ни для кого не хочет плохих последствий, что его удерживают страх и покорность, но, на самом деле, им движет жизнь. Возьми его руки в свои руки смерть, он не узнал бы себя, забыл бы свои страхи и стал бы безрассудным. И Король ничего не сделает с миром, пока смерть не направит его руку с бритвой к тонкому, как ножка бокала, горлу мира. И тогда мир станет хрупким, и смерть возьмёт наши руки в свои, и мы станем душить сами себя, резать сами себе горло и наносить удары ножом себе в сердце.

Отрывок из сборника "Снег или соло, мой друг"

https://ridero.ru/books/sneg/