Вторая беседа с Ириной Рачек-Дега в большой степени дублирует первую и третью: в ней тоже содержится описание встречи с Маяковским в Берлине, рассказ о совместной жизни в Париже с Альтманом. Более подробно, чем в третьей беседе, описана ситуация с ожиданием ареста Шухаевых и обыском в их московской квартире, происходившим в присутствии Рачек-Дега. В этой беседе Ирина Петровна рассказывает что-то новое о своем парижском круге: об Иване и Ксении Пуни и обстоятельствах их жизни в Париже, о Юрии Анненкове и других обитателях Монмартра, и объясняет свое желание вернуться в Россию в середине 1930-х годов.

В четвертой беседе академик Алексей Богданов рассказывает о развитии молекулярной биологии и о том, кто и как становится молекулярными биологами и химиками-синтетиками. Ученый вспоминает, как у него возник интерес к изучению рибосомы, описывает методы работы с РНК и объясняет, что стало причиной конфликта между нобелевскими лауреатами, определившими структуру рибосомы с атомарным разрешением. Значительная часть беседы уделена международному научному сотрудничеству и рассказу о работе сотрудников научного коллектива Богданова в Институте молекулярной генетики Макса Планка.

Основная тема этой беседы — путешествия и экспедиции географа Бориса Родомана в 1952—1954 годы. Ближе к окончанию географического факультета МГУ Родоман вместе с однокурсниками и друзьями совершил несколько интересных поездок — например, в Астраханскую область, где он чуть не был укушен тарантулом, или на Центральный Кавказ, куда он отправился сразу после операции по удалению аппендицита, рискуя тем, что швы могли разойтись. Более комфортной, но не менее познавательной была поездка в Латвию, Литву и Эстонию, благодаря которой Борис Родоман сумел увидеть особенности менталитета прибалтийских народов. Сделанные им наблюдения дали возможность географу поразмышлять об особенностях русского народа и о возможности самоопределении малых народов в СССР и за рубежом. После окончания геофака Родоман получил распределение в издательство «Географгиз», но не сразу приступил к работе по профессии, так как был отправлен на сельхозработы в Можайский район Подмосковья. Наблюдения за жизнью колхозников в небольшом селе, за их дикостью и отношением к приезжим москвичам также дала немало материала для размышлений географа, которыми он делится в этой беседе. Наконец, еще одна история — о том, как Родоман отправился на теплоходе с невестой своего друга, чтобы защитить ее от недвусмысленных притязаний другого ухажера. «Вот так мы едем, я лежу на верхней койке, она на нижней, мы лежим вдвоем в двухместной каюте, спим… И я сейчас тоже не могу этого понять. Люди были другие, было естественно для меня, что это невеста моего товарища, и почему я должен к ней приставать? Ничего такого не было. Десять дней мы так плыли», — вспоминает он, Все факты Родоман описывает со свойственной ему дотошной подробностью так, словно они случились совсем недавно, хотя события эти произошли больше полувека назад. Это не просто описание произошедшего — для нашего собеседника это повод переосмыслить произошедшее и сделать выводы и обобщения о теоретической географии, своих научных работах и исторических процессах, происходивших в нашей стране, которым он был свидетелем.  В этих историях — приключения, бесшабашные поступки, тяжелый экспедиционный быт, друзья и как всегда многочисленные возлюбленные.

В третьей беседе Ирина Рачек-Дега рассказывает о своем возвращении в СССР и сближении с семьей Шухаевых, приютивших ее у себя после разрыва с Альтманом. Ирина Петровна описывает безоблачную, благополучную, даже барскую жизнь Василия Шухаева в СССР, продолжавшуюся вплоть до внезапного ареста и восьмилетней ссылки на Колыму Василия Ивановича и Веры Федоровны.  Замечательные словесные портреты Шухаевых Ирина Петровна дополняет чтением писем Василия Ивановича к его ближайшему другу и соавтору — Александру Яковлеву. Она рассказывает о работе Яковлева и Шухаева у Мейерхольда и об истории возникновения их двойного автопортрета «Арлекин и Пьеро». Как и в первой беседе, где Рачек-Дега имитирует речь Альтмана и Бабеля, в этой можно послушать, как звучит в ее исполнении речь Шухаева.

Василий Витальевич Шульгин — личность удивительная и противоречивая. Удивительная потому, что он был участником важнейших событий в истории России (он был членом Государственной думы со второго до последнего, четвертого созыва, принимал отречение Николая II от престола), прожил долгую жизнь, до последних дней делясь бесценными воспоминаниями с более молодыми современниками. Противоречивая — потому что будучи одним из организаторов Белого движения, эмигрировал, невольно оказался участником чекистского «пиар-проекта» по улучшению образа советской России в глазах эмигрантов, после войны попал в лагеря, затем был гостем на XXII cъезде КПСС и стал главным героем фильма «Перед судом истории», но при этом оставался непоколебимым в своих взглядах на события первой половины XX века и не всегда удобным для «простивших» его советских властей. Естественно, этот живой осколок истории очень интересовал многих, в том числе и Виктора Дувакина, который записал с ним четыре беседы, благодаря которым мы сегодня можем услышать речь человека, родившегося в 1878 году, человека живого и открытого, цитирующего стихи и даже поющего песни. В первой беседе Шульгин рассказывает о своей семье и родителях, о том, как после смерти отца его начал воспитывать отчим — Дмитрий Иванович Пихно. Его первые воспоминания — жизнь в Киеве и первые впечатления — проход кавалерийских войск с учений. Шульгин говорит о поездках в Прагу и Крым, а завершает беседу рассказом о родственниках отчима — чигиринцах.

В третье беседе Алексей Богданов подробно рассказывает о межфакультетской лаборатории биоорганической химии, которая впоследствии стала основой Научно-исследовательского института физико-химической биологии имени А. Н. Белозерского МГУ. Уникальная организационная форма межфакультетской лаборатории была придумана ректором Иваном Петровским и создана так, как и должны организовываться научные и творческие коллективы — без бумаг, на джентльменском соглашении выдающихся людей: Колмогорова, Гельфанда, Белозерского, Прокофьева и Петровского. Богданов вспоминает о своем сотрудничестве с биологами и медиками и любопытный факт опасения ученых, переживших лысенковский погром в биологии, самого употребления словосочетания «молекулярная биология».

В пятой беседе правозащитник, журналист и коллекционер Сергей Григорьянц продолжает рассказ о своем первом тюремном заключении. По традиции беседа начинается с дополнений к предыдущей. Наш собеседник, рассказывая новые подробности, пытается заново осмыслить полученный им тюремный опыт. Он говорит о том, как была устроена формальная процедура начала голодовки в советских исправительных учреждениях, почему, когда тебе предлагают чифирь, лучше не отказываться, и как заключенные «косили», чтобы оказаться вне тюремных стен на больничной койке. По словам Григорьянца, в Чистопольской тюрьме он пережил очень интересный эпизод, когда читал своим малообразованным сокамерникам Достоевского и наблюдал за их непосредственной реакцией.

В третьей беседе фотожурналист и поразительный рассказчик Юрий Кривоносов вспоминает службу в гидроавиации Тихоокеанского флота. Он рассказывает о том, как создал фотолабораторию на борту самолета и как это изобретение позволило оперативно предоставлять разведывательную информацию о движении японских кораблей. В дальнейшем опыт работы в фотолаборатории помог ему устроиться в журнал «Огонёк» и стать фотокорреспондентом. Кривоносов рассказывает, как учился на вечернем отделении филологического факультета МГУ, а одновременно участвовал в многочисленных командировках и делал экстремальные фоторепортажи.

Девятая беседа с Николаем Тимофеевым-Ресовским получилась одной из самых долгих (она продолжалась почти четыре часа) и самых интересных. Ученый был в хорошем настроении, шутил, рассуждал не только на научные темы. Рассказав о том, как в начале XX века повторное открытие законов Менделя повлияло на развитие генетики он постепенно переходит к темам менее научным. Для начала он рассказывает анекдот, потом говорит о жизни в предвоенной Германии, а затем переходит к историям о своей жизни в Европе. Одна из них — про поездку на машинах через Аппенины для того, чтобы пообедать в болонском ресторане Il Pappagalo в компании одного из создателей завода Дукати. В этом рассказе — описание ресторана и подаваемых там блюд, которое в 1975 году в Советском Союзе воспринималось как нечто совершенно фантастическое. Другая история о том, как крупные европейские физики решили измерить красоту европейских женщин, для чего на протяжении нескольких лет оценивали внешность всех встреченных ими женщин, записывали эти данные и сводили их в виде «изокалов». Тимофеев-Ресовский мог бы рассказать еще многое, но беседа, к сожалению, была прервана.

Ольга Северцева  —  искусствовед, воспитанница философа, историка искусства Александра Габричевского и художницы Натальи Северцовой, рассказывает о своем детстве и юности в окружении художников, музыкантов и ученых. Это детские воспоминания о купании в коктебельской бухте, рассказ о гостях дома Габричевских в Коктебеле и в Москве, о позировании юной Оли, обладательницы яркой внешности и лихого характера, знаменитым художникам  —  от Акимова и Осмёркина до Фалька и Вейсберга. Коктебельские и московские прогулки, вернисажи,  походы в консерваторию — все это могло бы быть описанием богемной жизни художников, музыкантов и их круга, однако таковым не является. Постоянный фон этих рассказов — травля, аресты, отстранение от работы, умалчивание, нищенский быт. Александр Габричевский, выдающийся ученый, арестованный сначала как бывший сотрудник ГАХНа, затем еще дважды отбывавший ссылку, в 1948 был уволен с работы как космополит (с начала 1930-х не имея возможности публиковаться), Роберт Фальк, Александр Осмёркин, Николай Акимов — все также были подвергнуты травле как «формалисты» во время проработочных кампаний 1940-х. Тем не менее, герои этих воспоминаний продолжали и в самые опасные годы существовать в своей системе координат, за что поплатились не только благополучием и свободой, но и на долгие годы — отсутствием доступа к зрителю/читателю. И коктебельская жизнь, и московские встречи, по свидетельству Ольги Северцевой, давали им одну простую и бесценную возможность — держаться рядом, иметь возможность разговаривать и обсуждать свои научные и художественные задачи — то, что осталось главным содержанием их жизни.