Печально, хотя, наверное, неизбежно, что время от времени эти выпуски превращаются в род некрополя. С поэзией Кенжеева я был знаком плохо, и почитав ее сейчас внимательнее, понял, что это не случайность — те неясные вселенские струны, которые протягиваются от текста к читателю, в этом случае довольно немногочисленны и хлипки. Как и следовало ожидать, в процессе я кое-чем проникся, но все равно это не мой поэт. Я даже не знаю, с какой колоколенки нужно прокукарекать, чтобы было понятно, что это не относится к стихам и так сложно уловимому их качеству; что Кенжеев настоящий, большой поэт, у меня нет никаких сомнений; it’s not him, it’s me, как говорят в Голливуде. Из того, что в этой подборке мне сильнее прочего отзывается, можно назвать несколько полупародийных текстов — Кенжеев, конечно, не строит из своих стихов сплошной непрерывный центон, как Тимур Кибиров, но время от времени в эту сторону движется. “воспел удивительный данте” — вариация на тему Мандельштама; “Когда легковерен и молод я был” понятно что, очень остроумная; “когда ископаемый гамлет”, я уверен, написано “под Цветкова” (насколько я понимаю, они близко дружили) — настолько, что если бы мне просто попалось стихотворение без указания авторства, я бы скорее всего промахнулся. Великолепное, без натянутости владение техникой стиха заставляет особенно внимательно оценить верлибр (“Соляные разводы на тупоносых с набойками”). Стихотворений про Рим в русской поэзии много, и это вроде бы построено по стандартным канонам — но автор ухитряется не упоминать ни Форум, ни какой-нибудь Колизей, и при этом изобразить настоящую, неповторимую римскую атмосферу. “А вы, в треволненьях грядущего дня” — сложно построенная, неожиданная по сюжету евангельская притча. “Произносящий ‘аз’ обязан сказать и ‘буки’”, несмотря на десятилетную давность, полностью описывает жизнь человека в социальных сетях. Ну и, наконец, стихотворение, завершающее подборку — я склонен считать, что стихотворения на злобу дня, о происходящем здесь-и-сейчас, редко бывают хороши как поэзия; как слоган, как декларация, как гимн или там что — пожалуйста, но не как стихи. Вот, пожалуй, к этому тексту эти слова не относятся; он написан кровью сердца, и это очень чувствуется. И при этом тончайший выверт: в последней строчке сбой ритма, я уверен, абсолютно сознательный, еще и подчеркнутый словом “оглохшему”. Вот что такое единство формы и содержания.
