Чтение

"– Настоящий кабальеро не должен, не может снести такое оскорбление! Услышав, что речь идет о настоящем кабальеро, Анастасио наклонил голову, понюхал розу у себя в петлице и сказал с улыбкой: – Я раздавлю эту гадину… Эй, мальчик! Он вынул из кармана дуро, чтобы заплатить слуге, потом еще две золотых монеты – постоянный и неприкосновенный капитал, который он всегда косил с собою…"

"Хесус Халансе Терсага играет на корнете. Верекундо Мул Баласоте дует в саксофон. Трофимо Гарвин Пачеко бьет и в барабан, и в литавры. — Ну, поесть нам не придется, зато музыку послушаем. Ух, и потанцуем! Оркестр у них будет первый сорт. Это уж как пить дать. Одноглазый Хесус Халансе Терсага — родом из Мадридехос..."

"К пяти часам старое научно-литературное общество старой столицы провинции собралось в полном составе. Дон Сервандо, профессор теории литературы, закадычный друг, если ему верить, Нуньеса де Арсе и дона Рамона де Кампоамора, уже возложил – как бережно, создатель! – три четверти туловища на спинку кресла, а дон Мануэль, слащавый писарь из нотариальной конторы Тронкосо, уже произнес, как каждый вечер, свои прекрасные слова о черном плаще непроглядной ночи."

"Хуанито Ортис Ребольядо, член клуба, однажды, подвыпив, качал рассказ про свои мытарства в Америке, который так нравился дону Ансельмо. Сухопутные крысы – контролер, аптекарь, священник – смотрели на него, разинув рот и тараща глаза от восхищения. Для них Хуанито Ортис Ребольядо был великим человеком. Морской волк…"

"Несколько месяцев назад, осматривая знаменитое Фитероское аббатство и разбирая книги в его заброшенной библиотеке, я нашел в одном из углов две-три довольно старые нотные тетради, покрытые пылью и уже немного обглоданные мышами. Это было Miserere. Я не учился музыке, но так люблю ее, что, даже ничего не понимая, беру иногда партитуру какой-нибудь оперы и провожу свободные часы, перелистывая страницы..."

"В некоем селе Ламанчском, которого название у меня нет охоты припоминать, не так давно жил-был один из тех идальго, чье имущество заключается в фамильном копье, древнем щите, тощей кляче и борзой собаке. Олья чаще с говядиной, нежели с бараниной, винегрет, почти всегда заменявший ему ужин, яичница с салом по субботам, чечевица по пятницам, голубь, в виде добавочного блюда, по воскресеньям, - все это поглощало три четверти его доходов..."

"В некоем селе Ламанчском, которого название у меня нет охоты припоминать, не так давно жил-был один из тех идальго, чье имущество заключается в фамильном копье, древнем щите, тощей кляче и борзой собаке. Олья чаще с говядиной, нежели с бараниной, винегрет, почти всегда заменявший ему ужин, яичница с салом по субботам, чечевица по пятницам, голубь, в виде добавочного блюда, по воскресеньям, - все это поглощало три четверти его доходов..."

"Жил как-то один священник, и служил он в церкви, которая была родовой собственностью прихода; а такой приходский священник по своему положению равен, как известно, настоятелю муниципального округа или целой провинции. То, что я собираюсь о нем рассказать, будет отнюдь не к его чести, но, при всем моем уважении и высоком мнении о священниках, угодных господу, признаюсь, что иногда сталкиваюсь и с такими, которые не являются украшением своего почтенного сословия…"

Как‑то раз, — а дело было к вечеру — Вешалка продырявил коловоротом стенку, которая отделяла его комнату от патио, поглядел в эту дырочку и, к своему величайшему удовольствию, словно попав в чудесную сказку «Тысячи и одной ночи», улицезрел несколько обнаженных одалисок, несколько резвых обнаженных одалисок. Но давайте по порядку.

"Звонок! Проклятый звонок! Сто раз он уже готов был оборвать тонкий провод, по которому пробегал этот ужасный прозаический звук, и сто раз отказывался от своего намерения. Он жил тогда в Мадриде и работал в одном из отделов министерства, где почти ничего не приходилось делать..."