Чтение

Верховный судья государства, он был уличен во взяточничестве и заключен в тюрьму. Годы его лорд-канцлерства, ознаменованные казнями, раздачей пагубных монополий, противозаконными арестами, вынесением лицеприятных приговоров, относятся к самым темным и позорным страницам английской истории. Когда же он был изобличен в этих злодеяниях и во всем сознался, его всемирная известность гуманиста и философа способствовала тому, что молва об этом распространилась далеко за пределы государства.

Безумны мартовские утра у реки. Ты еще лежишь в полусне, часа так в

четыре, а тревожный животный стон чудищ-пароходов разносится над городом,

над льдисто-розовой утренней мглой, над серебристым дыханием реки и во сне,

последнем перед тем, как наступит день...

Перевод А. Студенецкого

Она не была красива. Но ей было семнадцать и я ее любил. Я вправду любил ее. Руки у нее всегда были холодные, потому что у нее не было перчаток. Матери своей она не знала, а про отца говорила: "Он свинья". А родилась она в Лионе.

Перевод О. Веденяпиной

В конце концов остается только ветер. Когда ничего уже не будет -- ни слез, ни голода, ни мотора, ни музыки, -- тогда останется только ветер. Он переживет все -- камень, улицу, даже бессмертную любовь. И в голых кустах он будет петь утешительные песни над падшими, заснеженными могилами. А летними вечерами он будет заигрывать с цветочками и приглашать их к танцу -- сегодня, завтра, всегда.

Перевод А. Студенецкого

Дом бы высокий, узкий и серый. Она остановилась и сказала:

-- Вот.

Он посмотрел на нее. Лица уже тонули в предвечерних сумерках, и он видел лишь бледный овальный диск. Потом она сказала:

-- Да.

Связка ключей у нее в руке приглушенно звякнула. Словно засмеялась.

Они познакомились в сумерках. Потом она пригласила его к себе, и вот он пришел. Она показала ему свою квартиру, и свои скатерти, и пододеяльники, ну и тарелки, и вилки,-то, что у нее было. Но когда они тут впервые взглянули друг на друга при ярком свете дня, он увидел ее нос.

Писатель должен дать имя дому, который все строят сообща. И отдельным помещениям тоже. Комнату больного он должен назвать "скорбной комнатой", чердачную комнату "открытой ветру", а подвал "сумрачным". Он не вправе назвать подвал красивым.

Гамбург!

Это больше, чем груда камней, крыш, окон, обоев, кроватей, улиц, мостов и фонарей. Больше, чем фабричные трубы и сигналящие автомобили, больше, чем хохот чаек, звонки трамваев и грохот поездов, -- это больше, чем пароходные сирены, скрипучие портовые краны, проклятия и танцевальная музыка, -- о, бесконечно, бесконечно больше.

Запоздалый путник шел по рельсам. В свете луны они блестели, как серебро. Но они очень холодные, думал путник, очень холодные. Слева, вдали, сверкнул одинокий огонек, хутор. И собака там была, долаявшаяся до хрипоты. Огонек и собака делали ночь ночью. А после путник опять остался один. Только ветер с долгими заунывными вздохами проносился мимо его ушей. А рельсы были испещрены пятнами: облака наплывали на луну.

Иногда он встречался с самим собой. Кривоплечий, неслышными шагами шел себе навстречу, волосы у него были слишком длинные, закрывали одно ухо; пожимая себе руку, не очень крепко, он говорил:

-- Здравствуй.

-- Здравствуй. Ты кто?

-- Ты.

-- Я?

-- Да.