Слова и звуки

Это тоже пока тот период Серебряного века, когда в поэзии не случился еще взрывной расцвет. (Как любые вкусовые высказывания, тем более про поэзию, это в высшей степени субъективно; может, кто-нибудь считает что лучше Блока в русской поэзии никого не было; я и сам Блока любил в позднеподростковом возрасте, довольно много знал наизусть — но это до того, как вчитался в других — Мандельштам мне был еще недоступен, а, скажем, про Ходасевича я даже не слышал. [Правда, бабушка могла иногда что-нибудь обширно процитировать — например, Кузмина, “Разве не правда” итд.; но даже не всегда могла сказать, чьи это стихи.]) Бальмонт — очень разбрасывающийся, очень плодовитый, очень много путешествовавший, очень много переведший; едва ли не лучше всего он помнится по тому, что вспоминала Ахматова (а об этом в свою очередь вспоминал Найман; двойной тулуп, тут, конечно, требуется осторожность) — “Вдруг в дверях появился маленький рыжий Бальмонт, прислонился головой к косяку, сделал ножки вот так [тут она складывала руки крест-накрест] и сказал: “Почему я, такой нежный, должен все это видеть?” Очень здравый вопрос. А, еще, конечно, бесценная справочная заметка Гаспарова, начинающася так: “Константин Дмитриевич Бальмóнт (настоящая фамилия Бáльмонт)…” *** Брюсов — один из культурных героев Гаспарова, мало про кого он писал больше; но если объем текстов про Мандельштама не удивляет, то про Брюсова, пожалуй, удивляет. Я спекулятивно думаю, что Гаспаров примерял Брюсова на себя — не гениальный, но очень трудолюбивый, и за счет этого оказавшийся важным для культуры. Только Гаспаров (опять-таки, всерьез ли — понять трудно) напрасно считал себя не гениальным. Но это другой вопрос. *** Стихотворение Анненского, по-моему, очень блоковское — хотя далеко не все его стихи близки этой поэтике. *** Про Балтрушайтиса тоже, кажется, самая известная история — как на какой-то тусовке он представился изрядно выпившему Куприну, и тот, поглядев на него мутным взглядом, сказал — “Спасибо, я уже набалтрушался” (наверное, анекдот про телеграмму со съемок, где подпись “Адомайтис” превратилась в “Одумайтесь!” — из того же источника). Мне тут интереснее всего, как человек стал поэтом на неродном языке (по-литовски он в пожилом возрасте тоже писал). *** Гаспаров пишет в сопроводительной аннотации, что “Нищ и светел” — памятник “трудных опытов” “соборности” в семейной жизни (женой Вяч. Иванова была Лидия Зиновьева-Аннибал; я посмотрел в википедии ее фотографию; джизус, в наши дни 41 год — возраст смерти З.-А. [от скарлатины] — почти детство; а выглядит она если не как старушка, то, ну, как немолодая дама). *** “Родина” Белого, к сожалению, звучит очень современно буквально всегда. *** Про Сергея Соловьева все современники-поэты и критики отзывались пренебрежительно; а мне вот этот его гимн Анадиомене нравится.

1347. Константин Бальмонт. Святой Георгий [1900]

Про стихотворение Маяковского я вспомнил потому что в Латвии снесли памятник Нетте (он ведь, наверное, был не латыш, а немец? это бы многое объяснило). *** Стихотворение Анненского недавно привел Олег Лекманов как иллюстрацию текущей духовной смуты. Мне кажется, что это иллюстрация полезная, но не совсем того, что кажется. Во-первых, потому что она сейчас, без контекста, воспринимается как национальная (эстонки приходят к русскому Анненскому и укоряют его), в то время как события конца 1905 года, видимо, давшие ему толчок, были в возвышенном описании социальными, а в нормальном — бандитскими (группа рабочих, видимо, главным образом эстонцев, но не только, напала на имперских чиновников и заведения — кажется, убийств там не было, но принуждения, угрозы, поджоги и бог знает что еще было). Ну вот их, видимо, поймали и некоторых повесили (повторим, не только эстонцев; кто был среди их жертв — не очень ясно, но тоже вряд ли только русские). Во-вторых, не знаю, имел ли Анненский это в виду, но его общение с тенями эстонок выглядит абсолютно бессмысленным, о чем он сам проговаривается в конце (“как это печально… и глупо”). Ну и в-третьих, когда это стихотворение можно было напечатать (при жизни оно, конечно, не выходило), политическая ситуация изменилась, взбунтовавшихся эстонцев (банды состояли в основном из фабричных рабочих) можно теперь было поднимать на щит как борцов с царизмом. Стало лучше? *** Имя Кековой недавно появилось в каком-то сомнительном длинном списке поэтов, которые якобы поддерживают, ммм, вот это вот все. Во-первых, хрен его знает, что это за списки и правдивы ли они; во-вторых, поэт может иметь идиотские взгляды и даже совсем свихнуться (см. Мориц), но его прежних (да и не прежних, если они по-прежнему хороши) стихов это не отменяет. *** У Щербакова я искал что-нибудь пацифистское — но, кажется, с декларативным пацифизмом он распрощался в юности, а его юношеский опус я не очень люблю; зато вот нашлась “Циркачка” среднего периода, отличная, хотя без музыки неполная, конечно. *** Текущий (очень яростный) поэтический процесс Хайтлиной идет в основном мимо меня, а многие давние тексты вполне цепляют. *** У Павловой заинтересованно-аутичные вопросы про главное в жизни и смерти, конечно, сильны.

1337. Лада Пузырева. Этот город мне нужен [2007]

#pomespenyeach

Продолжаем “Русскую поэзию Серебряного века. 1890–1917”. Это пока еще тоже совсем не расцвет — попытки разных непривилегированных групп (рабочих и крестьян) прорваться в литературу, мрачные рассуждения о судьбе, революционные песни, в том числе переводные, как “Варшавянка”. Революционные песни-то моему поколению еще знакомы наизусть или почти наизусть (от этого сразу понимаешь, как в обоих классических образцах этой подборки — “Смело, товарищи, в ногу!” и “Варшавянке” — какие строфы вошли в песню в виде куплетов, а какие были выброшены, и, как всегда, задумываешься, чисто прагматические тут были соображения — длина, то-се — или какие-то идеологические, может быть, уже нам неясные); а про молодожь не уверен, может быть, это для нее такая же экзотика, как и все остальное. Из этого ряда, может быть, выбивается “Легенда о Марко” Горького, использованная Псоем Короленко в проекте “Русское богатство” (не без изменений, как почти все в этом проекте; я пытался не читать “Не знаем!” не как в песне, но не вполне получилось, очень там привязчиво). У Дрожжина ненамеренно смешное словосочетание “с товарищем-конем”, которое на советский и постсоветский опыт ложится как “с товарищем конем” — подобное строчке “Товарищи! Мы выступаем завтра” из “Бориса Годунова”. (Странное, конечно, слово; Фасмер говорит, тюркское, во что легко поверить. По-сербски, кстати, “друг” — сербы всегда удивлялись сексизму русских, мм, товарищей, потому что сербская коммунистическая речь всегда начиналась с “Другарице и другови!”; а “друг” — “приjaтељ”; а “приятель” более размыто семантически — например, “знанац”. А словенцы использовали заимствование из русского, tovariš, причем у них это слово стало в числе прочего обозначать учителя, по-моему главным образом младших классов, так что учительница в сокращенном варианте называется “шица”, из феминитива tovarišica.) Вообще в поэзии этого периода очень частая вещь — две-три прекрасные строчки в массиве довольно проходного текста; удержать уровень очень редко удается, практически как у Евтушенко. Так в довольно роскошных “Детях ночи” Мережковского происходит некоторое ненамеренное проседание пафоса. “Ты слышишь — как в реке холодной” Гиппиуса, мне кажется, повлияло на “Ты помнишь? В нашей бухте сонной” Блока, написанное лет на десять позже. Добролюбов, начинавший как декадент, сначала перешел на позиции неясного народного мистицизма, собирая вокруг себя “добролюбовцев”, известных также как “братки”, а затем вовсе отошел от печатной литературы и кочевал с артелью печников в Азербайджане, так что даже год смерти его точно не известен, и некоторые его тогдашние “гимны” были записаны как фольклор только в 1970-е годы. Емельянов-Коханский писал порнографические романы и вообще валял дурака (“совсем не так уж плохо, как это может показаться сначала”, замечает Бунин) — и стихотворение у него почти эпатажно и пародически салонное (вместо глаз! васильки!). Куда он потом делся и когда умер — тоже точно не известно.

1325. Спиридон Дрожжин. Летний вечер в деревне [1906]

Я нашел источник, к которому надеюсь припадать еще некоторое время — перемежая чем-нибудь, наверное, иначе получится утомительно. Это уникальная антология “Русская поэзия Серебряного века. 1890–1917”, составленная в блаженном 1993 году, главным мотором которой, насколько я понимаю, был Гаспаров; ему же принадлежат многие краткие биографии, предпосланные каждому из авторов (многие другие не его, но они тоже неплохие, видимо, авторы старались попасть в тон). Все тексты (а то тут некоторые спрашивают, мол, слушать не можем, а про стихи интересно; понимаю — я сам слушать чтение литературы не могу, хотя стихи, конечно, совсем другое) есть в хорошо темперированном виде в сети.

Первый раздел этой антологии, “1890-е годы: I” (здесь представлены все вошедшие в этот раздел поэты) — это, конечно, жутковатое зрелище; удивительно, как качелями, начиная с зарождения (то есть с пушкинской эпохи), прыгает из стихов в прозу русская литература (и сейчас, конечно, время стихов — мне, правда, казалось, что оно постепенно подходит к концу, но теперь уж не знаю). На фоне вот этого всего вдруг Бунин — и неважно про что стишок, все равно это как глоток воздуха. Кажется, лучше всего это общее состояние выражает приведенное стихотворение Случевского. Его нехитрая идея вполне поэтична: поэзия бесполезна, она как Ярославна, тщетно ожидающая Игоря (тут, конечно, есть логический провал: wut? Ярославна-то Игоря дождалась, не зря плакала неясной зегзицей); но несмотря на эту бесполезность, мы все равно пишем стихи, как-то так. Но боже, как он мучается с этой мыслью; на стихах-ру и то иногда бывают стихотворцы с более легким пером (хотя, скажем, последние две строчки, по-моему, хорошие). У Мирры Лохвицкой окончание стихотворения такое неожиданное, что кажется, будто она случайно взяла листок от другого текста. “Белая девочка” Соловьевой-Allegro, довольно прикольная, мне стилистически напоминает детские страшилки про гроб на колесиках.

Но это все ничего, ничего, скоро начнется.

1314. Владимир Соловьев. Милый друг, иль ты не видишь [1892]

Уже записав “Отрывок” Ахматовой, наткнулся в гаспаровской статье “Поэтика серебряного века” на такое замечание: “самые поздние ее [Ахматовой] стихи превратились в совсем загадочную вязь темных намеков”. (Статья вообще отвязная даже для Гаспарова: “Кажется, только Крученых оставался верен себе и на протяжении десятилетий заполнял свои брошюры однообразной до унылости заумью”; “Брюсов ядовито писал: «Постепенно выработался шаблон символистического стихотворения… и это машинное производство почиталось самой подлинной поэзией»‎. Он только не добавил, что инициатором этого массового производства был он сам”; “Городецкий писал как бог на душу положит”.) *** Стихотворение Шкапской косвенно связано с проблематикой верлибра в предыдущей подборке: этот ее анапест с перебивкой записан, как многие ее стихи, в строчку, а не в столбик (в наши дни так часто делает Дм. Л. Быков) — но никаких сомнений в их однозначной разбивке нет. *** “Не убивайте голубей” (где каждая из трех строф обрамлена рефренными строками, в последней — “Не отрекайтесь красоты!”), мне кажется, повлияло (а напрямую или просто через ноосферу, как нередко бывает — как знать) на “Не отрекаются, любя” Вероники Тушновой. *** В “Снеге” Тэффи весьма эффектная концовка — и по рифмам и звукописи и, так сказать, сюжетно. *** Гаспаровскую цитату про религиозность Цветаевой — в том духе, что она, разумеется, не христианка, а идолопоклонница (там тоньше, конечно), я найти не могу (именно потому что не помню точного слова), но приведенное стихотворение эту мысль вполне иллюстрирует. *** В “Снегурочке” Ахмадулиной лирический герой (не Снегурочка) находится прямо в костре, обратите внимание. *** У Кековой стишок, как почти всегда, религиозный, с прекрасным обращением (видимо) к Богородице: “Спи, несчастная, как тебя звать?” *** Наталия Кугушева, “бывшая княжна”, как выразился В. Каверин (хотя княжны как чекисты, бывшими не бывают), отправилась за мужем-немцем в казахстанскую ссылку (ах, как это напоминает репрессии против японцев в Америке или нынешние проблемы с банковскими счетами и проч. у граждан РФ в Европе, ну и вообще все мерзости подобного рода), где, уже после его смерти, и написала это страшное стихотворение. *** Концовка у сонета Вилькиной такая мощная, что удивительно, как он не входит во все антологии, даже если это случайность (правда, в сочетании с сюжетом в целом это звучит несколько, мм, неуместно). *** “Канцона” — термин довольно шаткий (в разных литературных традициях он значит разное, иногда не значит более или менее ничего); но ко всему опусу Елизаветы Ивановны Дмитриевой, известной как Черубина де Габриак, конечно, очень подходит. (Ее тоже, конечно, выслали — в Ташкент, в 1927 году; через год она умерла, местоположение могилы, говорят, неизвестно. Эх, terre maudite.)

1304. Анна Ахматова. Отрывок (…И мне показалось, что это огни) [1957]

Сегодняшний сопроводительный текст получился слишком длинным и сюда не впихнется. Читайте его в фейсбуке или в телеграме. Кратчайшее содержание: это подборка русского верлибра на  протяжении веков (с оговорками).

Стихотворения Дынкина мне попадались буквально пару раз, и каждый из этих разов попадали куда-то в точку. Вот и это только что написанное стихотворение, мне кажется, едва ли не самое точное из высказываний военного времени ("все, что дорого нам, динозаврам") — в отличие, скажем, от яростных, но мне не очень близких текущих стихов Али Хайтлиной. *** Один френд недавно задался вопросом, куда падает ударение в слове "крошит" в этом стихотворении Бродского — и все стали говорить конечно на последний слог, ну вы что, это же петербуржец, пока кто-то не вывесил авторское чтение (ну и, справедливости ради, ударение на последний слог этот метр не ломает, но все-таки хуже). *** Для Бальмонта, который, по воспоминаниям Ахматовой, говорил "Почему я, такой нежный, должен все это видеть?", приведенное стихотворение удивительно — это одно из самых яростных и смелых стихотворений в русской поэзии ever. (Мукден — манчжурское название города Шэньян, где в феврале 1905 года произошло одно из самых крупных до той поры сражений в истории между российской и японской армиями, закончившееся разгромом росссийских войск под командованием генерала Куропаткина). Удивительнее всего, что хотя Бальмонт написал и издал его в эмиграции, потом, еще вполне себе при живом и действующем государе императоре, он вернулся в Россию (где был встречен с триумфом). *** В честь девяностолетия со дня рождения — небольшая подборка Евтушенко. Как сказала Александра Борисенко, он удивительно небрежен — после практически гениальной строчки или четверостишия может пустить все стихотворение на самотек. (Можно еще отметить чудовищное качество некоторых рифм — не как у Ахмадулиной, у которой рифмы могут показаться странноватыми, но они абсолютно системны, а так, так-сяк.) За отношение к женщинам в наши дни он, конечно, получил бы по полной программе — но не надо судить его по правилам конца первой четверти XXI века; для своего времени это вполне передовой взгляд. "Баллада о шефе жандармов" по жанру и даже построению напоминает некоторые нарративные стихи Дмитрия Быкова. А "Долгие крики" почти кажутся текстом песни Михаила Щербакова (я понимаю, что для поклонников Щербакова — да я сам поклонник Щербакова — это звучит почти оскорбительно; но я думаю, что я прав, и это не случайно; у Евтушенко, например, есть стихотворение, которое начинается [!] со слов "Москва–Сухуми"). Более точно изобразить нынешнее — как бы сказать? ну, наше — самоощущение, чем в "Карликовых березах", практически невозможно, там сказано буквально все (неужели это было опубликовано?). "Любовь по-португальски" — в исторической перспективе относительно оптимистический текст: до революции гвоздик осталось семь лет; мост Салазара сразу же переименуют в мост 25 апреля (хотя чаще его называют просто "мост через Тежу"). "Письмо в Париж" — еще один очень современный сантимент. Ну и "Со мною вот что происходит" всем известно по песенке Таривердиева, откуда выбросили действительно не очень удачные строчки (нарушив при этом версификационную логику). В общем, поэт в России больше чем поэт, что делать.

1270. Михаил Дынкин. Братаны, говорит диплодок [2022]

Стихотворение Маршака было опубликовано в 1952 году в "Литературной газете", а в через десять лет, в 1962, в сборнике "Избранная лирика" — уже под названием "Городу-герою". Оцените размах приспособленчества (не Маршака, а скорее всего редакторов или цензоров — но, может быть, конечно, и Маршака): оно летает в обе стороны. *** Про Самойлова меня на днях поразило наблюдение Прилепина, который гордо перепостил его стихотворение (не указывая, кстати, настоящей фамилии автора, как он тут сделал про одного актера) "Бандитка" (звучало в нашем проекте), в смысле вот большой поэт тоже за нас; перепостил, не прочитав, наверное, иначе я уж боюсь даже думать что там произошло. *** Полежаева в наши дни, конечно, привлекли бы за педофилию; интересно, имя героини — Лилета — как-нибудь повлияло понятно на что? *** Если найденная мной дата первой публикации чуковского "Доктора" верна, можно только подивиться невероятной стабильности его, Чуковского, стилистики. *** В шестой песни "Энеиды" описывается погребение одного из спутников Энея, Мизена (который рискнул состязаться в музицировании с морскими богами и поплатился); там сказано, в частности, что названный его именем мыс будет так называться во веки веков. Очень рискованное заявление; но вот прошло две тысячи лет со времен Вергилия (и больше трех тысяч лет с легендарных времен Энея), а мыс так и называется; см. стихотворение Павловой. *** На днях в "Гардиан" в какой-то поэтической рубрике опубликовали это стихотворение Мандельштама, причем там перевод не как обычно верлибром, а некоторыми стихами, даже удивительно. Один френд сказал, вот, а вы говорите, кэнселлинг русской культуры; я в комментах сказал, какая же это русская культура, Мандельштам родился в Польше. И что вы думаете? Там мне стали всерьез возражать! Еще один повод плакать над дэдпэном по-русски. *** Крандиевская мне некоторым образом не чужая, прапрабабушка моих детей, и хотя я к ее стихам в среднем равнодушен, этот "усеченный сонет" милый. *** Вот интересно, в начале 1861 что-нибудь было понятно про дальнейшие события года? Я просто про это ничего не знаю. Иными словами, стихотворение Бенедиктова — это предвкушение или пророчество? *** В отличие от страшного стихотворения Ахматовой: почти все перечисленные несчастья с ней случились, а просьба так и осталась невыполненной. *** Ну и Пушкин, что тут сказать, Пушкин; интересно, что слово "невольный" тот смысл, который оно имеет в этом тексте, полностью утратило.

1250. Марина Цветаева. А пока твои глаза [1917]

Сегодняшняя подборка полностью взята из антологии “Ой упало солнце”, вышедшей в 1991 году в издательстве “Художественная литература”. Ее подзаголовок — “Из украинской поэзии 20-х – 30-х годов”. В эту недолгую эпоху украинская литература (на украинском языке) расцветала — что продолжалось недолго, потому что в 30-е годы там произошло то же, что и везде в Советском Союзе, и подавляющая часть литераторов оказалась арестована или, по большей части, расстреляна. Вот даты жизни всех вошедших в подборку поэтов: Микола Зеров (1890–1941, репрессирован), Михайло Драй-Хмара (1889–1941, репрессирован), Павло Филипович (1891–1937, репрессирован), Майк Йогансон (1895–1937, репрессирован), Олекса Влызько (1908–1934, репрессирован), Михайль Семенко (1892–1937, репрессирован), Иван Кулик (1897–1937, репрессирован), Владимир Свидзинский (1885–1941, репрессирован), Василь Чумак (1901–1919, расстрелян деникинцами), Максим Рыльский (1895–1964, умер своей смертью), Богдан Лепкий (1872–1941, умер своей смертью), Василь Пачовский (1878–1942, умер своей смертью).

1234. Татьяна Гнедич / Микола Зеров. Киев. Весенним вечером [1927]

Велемир (Виктор Владимирович) Хлебников умер от паралича неясной этиологии 28 июня 1922 года, сто лет назад; похоронили его в деревне Ручьи Новгородской области, где он умер, а в 1960 году останки перенесли на Новодевичье кладбище. Роман Якобсон называл его наибольшим мировым поэтом XX века. Он был даже для того безумного времени совершенно безумен, но гениален. *** Почти все остальные стихотворения сегодняшней подборки — про обращение к своей душе в момент полного, ну скажем нематерно, краха в окружающем мире; многие отвечают на этот вопрос в духе “делай что должно и будь что будет”, Айзенберг — “Жизнь, и еще не вся. Жаловаться нельзя”; Михайлик еще убедительнее — “Но чайник ставить надо”. Цветаевский Гамлет, впрочем, в сходной ситуации “все пропало” ставит собственные чувства под сомнение, и повторенная несколько раз настойчивая фраза в финале звучит с вопросительной интонацией (там вопросительный знак у Цветаевой, это не “интерпретация”). Не известный мне Горбунов-Посадов в 1917 году просто пишет какое-то сверхпацифистское стихотворение.  *** Недавно на каких-то поэтических чтениях произошла дикая, но привычная для сегодняшнего дня ситуация; там выступали Борис Херсонский и Сергей Гандлевский (в числе, как я понимаю, других авторов); на Херсонского после этого наехали — а как он вообще смеет выходить на одну сцену с россиянином (именно так, не “с Гандлевским”, потому что это сразу бы выявило придурочность обвинения, а “с россиянином”; ну, с китайцем, с чернокожим, с геем, с мусульманином, продолжайте сами). Херсонский напрасно стал вообще на это реагировать — но вскоре после этого вывесил в фейсбуке свой стишок 2009 года, где об этом, на тот момент будущем, конфликте сказано абсолютно все. Стихотворение Гандлевского к этим событиям отношения не имеет, стоит только сказать, что, кроме лирического героя, там еще три персонажа, и на момент публикации в начале прошлого года из них, как сказано, умерли два, а теперь уже все три. Ну и, кроме того, вывод “жизнь прошла”, как мы видим, тоже неверен; хороша ли именно такая демонстрация неверности вывода — другой вопрос.

1223. Велемир Хлебников. Я не знаю, Земля кружится или нет [1909]