Слова и звуки

В эти дни, когда многие люди начинают стыдиться своей национальной идентичности, своей культуры и даже своего языка, я решил сделать небольшое ответвление в проекте — как видите, даже нумерация прервана — и показать немножко другое, в том числе для того, чтобы стало понятно, насколько это бессмысленный стыд не о том. *** “Озимандия” Шелли — одно из самых знаменитых стихотворений на английском языке. Озимандия — это Рамзес II, самый, наверное, могущественный и долгоиграющий фараон Древнего Египта (одно только его правление длилось около 45 лет), проигрывающий в посмертной знаменитости разве что абсолютно ничтожному Тутанхамону. Интересно, что англичане, читающие это стихотворение, почти все (но не все) произносят command как [kə'mɑ:nd], из-за чего land:command становится зрительной рифмой; не думаю, что Шелли это имел в виду. (Американцы, напротив, читают [kə'mænd], просто потому что у них так принято.) *** Мне очень интересно, строки “Мимо белого яблока луны, / Мимо красного яблока заката” Сергея Козлова (музыка Вл. Шаинского) из мультфильма, прости господи, “Трям! Здравствуйте!” (1980) — это намеренная отсылка к Йейтсу или случайность? *** Помимо сборника “A Shropshire Lad”, Хаусмен всю жизнь занимался античной литературой, был крупным (прямо крупным) филологом-классиком, посвятившим большую часть своих трудов четвероразрядному поэту-астрологу I века н. э. Марку Манилию. Относиться к этим занятиям с юмором он тоже умел; хорошо известен его “Отрывок из греческой трагедии” (вижу вот сейчас, что его исключили из посмертного издания “Записей и выписок” — это все-таки прямо вредительское издание); я когда-то его тоже перевел, но потом увидел гаспаровский перевод и свой начисто забыл. *** “Шропширский паренек” породил множество пародий, включая приведенный стишок Вольфа (полунемца), ссылающийся на один из самых известных текстов Хаусменовского сборника — “When I was one-and-twenty”. *** У Беллока (полуфранцуза) много очень смешных и довольно зверских стишков и эпиграмм; я выбрал довольно лирическую. С этим коротким стишком та же история, что со стихотворением Слуцкого про пленных немцев: как там всюду (включая собрание сочинений) пихают абсолютно невозможное “по-видимому”, так и тут, привыкнув к тому, что сейчас “next me” выглядит странно и старомодно, везде пишут “next to me”, опять-таки абсолютно ритмически невозможное. Но у англоязычных людей чувство стихотворного ритма в нынешних поколениях, кажется, утрачено совсем безвозвратно. *** В одном из самых страшных на свете антивоенных стихотворений Оуэна — погибшего буквально за пару недель до Перемирия — абсолютно все, чье чтение я слушал, читают “дульче” (очень хороший, кстати, Бен Уишоу). Я бы понял “дульке” или “дульце”, но “дульче” — мне казалось, так читают только итальянцы; а вот нет. Ну что ж. *** Классический стишок Фроста переводил (как обычно, довольно своебразно и очень здорово) Гриша Дашевский. *** У Огдена Нэша довольно много текстов, представляющих собой длинные неритмичные, но попарно зарифмованные строки; есть очень хорошие переводы Ирины Комаровой: “Итак, если вы меня спросите, что делать, я скажу, что лучше совсем не грешить, но уж если согрешить доведется без спроса вам, — / Грешите предпочтительно первым способом”.

a. Percy Bysshe Shelley. Ozymandias [1818]

Недавнее стихотворение Горалик — отклик на сегодняшнее; я завидую тем, у кого получается превращать клубящееся внутри в творчество; понимаю, что это более или менее физиологическая функция, но можно же пожалеть, что она тебе недоступна? *** Опять-таки, в сложившихся обстоятельствах первая строчка пастернаковского “Лета” бьет сзади по коленям. *** Стихотворение Полозковой, как видно по дате — это опять-таки то, что бывает у поэтов; они (как правило) не то чтобы что-то лучше людей понимают, но в большей степени, чем люди, способны обратиться к тому неясному эфиру, который позволяет заглянуть в будущее. Страшноватое умение. Впрочем, предсказание о литературе как раз начало в последние пару лет сбываться — если и дальше так пойдет (хотя трудно себе представить, как; но опять-таки, нам, не-поэтам, неоткуда узнать), то хоть что-то. *** Смешное торжественное, или, как сейчас некоторые сказали бы, “пафосное” стихотворение Ратгауза, при всем его ретроспективном трагизме, отчасти и оптимистическое (ну или эсхатологическое, если угодно): “мог ли он подумать, что всего через несколько месяцев” итд.; это же работает во все стороны. *** В пушкинскую довольно раннюю “Войну” я раньше особенно не вчитывался, и думаю, что средний читатель к этому мало склонен — ну первые строчки многие знают, все эти “подъяты наконец, шумят знамена бранной чести”. Но дальше происходит нечто совсем, совсем другое: лирический герой задумывается — а ему-то эти знамена что принесут? И приходит в полный, всеохватный ужас, так что после этого две завершающие строчки настолько никуда не влезают, что их можно произнести только по инерции, чтобы уже отстали (или убили). Мне кажется, это про настроение многих тоже многое говорит. (Это отчасти отвечает на мелкую дискуссию, которую я видел у кого-то в фейсбуке; если человек говорит, даже в полемическом запале, что Пушкин — это сталинский имперский проект и современному читателю интересен быть не может, не надо с таким человеком дальше разговаривать, понятно, что у него в голове [ничего].)

В следующий раз (я постараюсь, чтобы это был один раз, мне кажется, растягивать не надо), ну, если все будет… э… доступно, я совершу некоторый единичный кульбит в рамках (и даже не совсем в рамках) этого проекта.

1088. Линор Горалик. Смерть ласкает душу, идущую на поправку [2022]

В такие дни и часы непонятно, как пальцами двигать, не то чтобы искать, читать и выкладывать стихи. Я не могу зарекаться, но не прекращаю только потому, что это хоть какой-то способ (хотя я вижу, что число людей, которые к этому обращаются, и без того небольшое, сократилось, и это очень понятно) сохранить разум и чувства — я хотел бы надеяться, что нам они еще понадобятся. За длинной классической “Элегией” Введенского, отмеченной мрачным и стоическим фатализмом, следует стишок Югай, написанный как будто в течение последнего месяца (у поэтов так бывает). Мучительная, на разрыв аорты “Страна” Цветаевой, выражающая так многое из того, что чувствуем мы сейчас, неожиданно оптимистична хотя бы потому, что она явно утверждает (а вот правильно ли — не знаю), что речь идет о двух разных сущностях; и это, так сказать, пройдет. Прекрасное стихотворение Гандлевского все построено на лермонтовском подтексте, и это прямо редкий случай такого виртуозного обращения с (у Гандлевского вообще порядочно такого, как “сторожа кричат в Мадрите”). Сологуб тоже очень актуален. Стихотворения Берггольц и Петровых — о памяти военных лет и событий, у Берггольц относительно давних, у Петровых мучительно сиюминутных. Кончается подборка стихотворениями более философско-общечеловеческими, включая трогательный, почти любительский стишок Вяткина (арестованного в Сибири, где он жил, в 1937, умершего в заключении в 1941) из журнала “Вестник Европы” № 9–17 за, drum roll, 1917 год.

1071. Александр Введенский. Элегия [1940]

В момент обострения всех ощущений в какую-нибудь сторону вдруг оказывается, что все вокруг — в частности, любые произведения искусства — говорят о том же; феномен, хорошо известный и любому психологу, и вообще любому человеку. Так и тут — хотя стихотворение Шевырева посвящено Австро-итало-французской войне или, как она обычно называется в англоязычных источниках, “Второй итальянской войне за независимость”; грубо говоря, Италия сражалась с Австрией и при поддержке Франции победила — отдав Франции Ниццу и Савойю в качестве платы за победу. Стихотворение Пастернака, как понятно по дате, описывает налеты немецкой авиации — и, надо сказать, предвидение и сдержанный, но несомненный оптимизм поэта в 1941 году дорогого стоят. Николай I, памяти которого посвящено стихотворение Тютчева, умер 2 марта (по новому стилю) 1855 года, за год до того, как России пришлось просить мира — на довольно унизительных условиях — по результатам Крымской войны. Интересно, что это поражение в конечном счете оказалось главным катализатором взрывной модернизации Российской Империи, включая отмену крепостного права. (В скобках отмечу, что призывать поэтов в идеологические соратники — очень так себе идея; тот же Тютчев по взглядам был в основном, прямо скажем, мусорный старик — не зря его на днях пытался прочитать Машков; и у Пушкина есть как всякие послания декабристам и Чаадаеву, так и какое-нибудь “Клеветникам России”; а Бродский… впрочем, даже не стоит о Бродском.) Прекрасная зарисовка Рождественского очень точно описывает советское безвременье. А написанное в 1940-м, но не опубликованное стихотворение Кирсанова — типичное поэтическое предвидение. (Сколько подобных несостоявшихся поэтических пророчеств, впрочем.)

1059. Черубина де Габриак. Поля победы [1909–10]

У меня пока что не хватает ресурса припадать к чему-либо менее глубинному, поэтому сегодня снова Пушкин. Я выбрал более или менее наугад из второго тома десятитомника как вполне хрестоматийные стихотворения, так и наброски и отрывки. Начинается сегодняшняя подборка стихотворением, конечно, довольно пессимистическим в исторической перспективе — хотя Александр Одоевский на это и отвечал, что, мол, будь покоен, бард! — цепями, / Своей судьбой гордимся мы, и предсказывал, что “Она [т. е. свобода] нагрянет на царей, / И радостно вздохнут народы” — до осуществления этих предсказаний оставалось еще почти сто лет, и с радостным вздохом народов тоже как-то получилось, мягко говоря, ниочинь. *** В каком-то школьном томике Шекспира я прочитал не помню чье замечание, что вот только у самых великих авторов бывает резкий слом читательских ожиданий (там это формулировалось как-то по-другому) — к чему у Шекспира это прилагалось, не помню, кажется, к “Гамлету”, а заодно автор цитировал “Анчар”, где не задумываясь скажешь “К нему ни птица не летит, / Ни зверь нейдет”, а вот фиг, потому что там тигр. Это хорошее замечание, и я его запомнил крепко. *** У Пушкина, как известно, московская и петербургская норма смешиваются — в Онегине, скажем, рифмуется “скучно : простодушно”, или здесь — “скучно : душно”, а в стихотворении “Зимняя дорога” (“Сквозь волнистые туманы”) — “скучной : однозвучный”. *** Очень обнадеживающий отрывок “То было вскоре после боя”. *** А “Поедем, я готов” — очень грустное, наоборот: бог с ней с девой, главное, так и не поехал никуда (а ведь про Китай это он не только ради красного словца сказал, действительно были какие-то смутные планы). *** В “Бесах” самый пугающий эпизод — когда лирический герой говорит “Вот уж он далече скачет” — этот “он”, видимо, бес, но никаких привязок и обозначений нет, reference повисает в зимнем воздухе. *** “Туча” по настроению, конечно, текст преждевременный — но очень хочется, чтобы был актуальным.

1049. Александр Пушкин. Во глубине сибирских руд [1827]

Я завидую тем, кто считает, что нашей культурной (не национальной, это мне никогда не приходило в голову) идентичности ничего не грозит; они, скорее всего, правы, но разглядеть это трудно. Поэтому продолжаем цепляться за самые большие бревна, которые только есть в нашем распоряжении. В этой пушкинской подборке центральное место занимают несколько стихотворений из цикла “Песни западных славян” (на самом деле, конечно, южных) по мотивам Мериме и проч. — с таким необычным в ряде произведений стихом, что его идентичность до сих пор точно определить невозможно, и размышления и споры идут со времен А. Х. Востокова до наших дней. (Это, кстати, создает ряд проблем при расстановке ударений: как читать слово “цесарский” в “Марке Якубовиче”? Оба варианта не нарушают структуру стиха. Я посмотрел поэтический корпус и выбрал более частотный вариант — но вообще-то возможны оба. Еще один вопрос у меня возник в связи с “Соловьем”: в моем десятитомнике, который я всегда считал изданием очень авторитетным, написано “Вы копайте” — я так и читаю, но при чтении без особого разбора [и, кажется, в романсе Чайковского] звучит, конечно, “Выкопайте”.) *** Про “Воспоминание” я где-то читал, что это сжатая до нескольких строк мысль, которой у Толстого посвящены целые тома. *** Ударения в южнославянских именах Пушкин, конечно, ставит как попало — Марко, безусловно, ЯкУбович, но уж что делать. История совершенно прекрасная; особенно тонко это неясное перерождение незнакомца — кто он вообще такой? Как он ухитрился укусить ребенка? Что это было? *** В “Воеводе Милоше” впечатляет мысль, что дела зашли так далеко, что даже старики перестали ругать молодежь. *** “Конь”, мне кажется, существует в кастрированном виде, без второй части, как стихотворение, которое чуть ли не в буквари суют; между тем текст более жуткий представить себе довольно сложно. *** Стихотворение “Что белеется на горе зеленой” не входит в цикл “Песни западных славян” и написано чуть позже, хотя, конечно, примыкает к нему теснейшим образом; оно очевидным образом не закончено, поскольку это вариация популярной и длинной эпической песни “Хасанагиница” (ударение на четвертый слог, а не на пятый, как у Пушкина). Этот текст, по наблюдению Гаспарова, сыграл важную роль в истории европейского стихосложения: сербский “десетерац” (десятисложник, силлабический стих, для которого первостепенное значение имеет равное [десяти] число слогов в каждой строке) был переработан Гердером и Гете в немецкий пятистопный хорей (именно на примере “Хасанагиницы” в первую очередь) — и оттуда вылился в “Выхожу один я на дорогу” и весь прочий семантический ореол русского пятистопного хорея. Кстати, у Пушкина в первой строке очевидная языковая ошибка: “гора” по-сербски лес. *** Отрывок про Везувий, понятное дело, это записанное по горячим следам впечатление от картины Брюллова — под ним набросок картины, который, между прочим, показывает, что у Пушкина была феноменальная зрительная память. *** “В голубом небесном поле” — тоже неопубликованный отрывок, с пропуском; потом Брюсов и проч. пытались его дописать, с очевидными отступлениями от вероятной для Пушкина ритмики и словаря (про это, если я не ошибаюсь, писали Дмитрий Сичинава и Всеволод Зельченко).

1039. Александр Пушкин. Воспоминание [1828]

Мне показалось неверным или малодушным, что ли, закрывать проект именно сейчас, и я выбрал для сегодняшнего выпуска то самое главное, самое священное, что защищает нас и наш язык, что дает надежду — Пушкина. (Это, конечно, напоминает и о страшных мыслях и стихах Блока столетней давности.) В этой подборке — относительно ранний Пушкин (из первого тома десятитомника, если точно выражаться), без хронологической последовательности, как попало; не только “законченные” и опубликованные стихотворения, но и наброски, вплоть до совсем обрывочного “Слаб и робок человек”. Совсем юношеское “Письмо к Лиде” пышет ближе к концу эротическим жаром такой температуры, что не удивлюсь, если, второпях дописав... ну, вы понимаете. “Мое беспечное незнанье” — это вариация на мрачную тему “ярма с гремушками”, которая в других формах проявляется в других текстах. “Восстань, боязливый” — из “Подражаний Корану” — прекрасный совет для нас всех, падших духом (причем универсальный, потому что там начало и конец не вполне логически сочетаются). Отрывочек “Я сам в себе уверен” звучит по-щербаковски. Стихотворение “Иной имел мою Аглаю” как-то раз на одной конференции для какого-то примера разбирал Гаспаров; он мельком спросил “Ну все ведь знают?” — и из зала закричали “давай подробности”, после чего он (наизусть, разумеется) его прочитал — как всегда, не заикаясь, когда читал стихи. Его офигительную интонацию на слове “понимаю” я помню всем существом; я попытался ее изобразить, но это бледный отголосок. Но вообще если есть за что уцепиться, на что надеяться — это Пушкин. Вот он.

1028. Александр Пушкин. Муза [1821]

Я начал собирать эту подборку еще до того, как все стало окончательно ясно — и хотя по мере движения этих немногих дней чувства стыда, ярости, горя, страха, отчаяния и прочего переполняли и продолжают переполнять меня, я решил, что без нее было бы неправильно. Сентенция про inter arma tacent musae неверна, что довольно очевидно; может быть, наоборот, это одна из тех немногих вещей, которая может помочь как-то продержаться сквозь окружающие нас хтонь и кошмар. *** Почему Мандельштам в 23-м году говорит про “войны разноголосицу” — не знаю, но она же всегда где-то. *** Стихотворение Евтушенко высмеивали тогда, высмеивают сейчас; в каком-нибудь 68-м или 79-м или 2022-м году оно смотрится, как бы сказали украинцы, жалюгидно. Но тут одна вещь важна, про которую я не устаю повторять: это про людей, не про “государство”. Вы не хотите войны? Это про вас. *** В хрестоматийном стихотворении Друниной вторая строчка — с разночтением, то “сотни раз”, то “тысячу”. *** Щербаков всегда был такой антивоенный, что иногда аж скулы сводило от прямоты пафоса; при этом его юношеский (как здесь) оптимизм постепенно мрачнел. Но этот текст, по-моему, очень элегантный. *** Стихотворение Гудзенко, кажется, тоже существует в нескольких текстуальных вариантах. *** Гиппиус — бесстрашная и прямолинейная, готовая на любую крайность, вроде Божены Рынской. В стихотворении “Без оправдания” она легко отказывается от Бога, если Бог — за войну. *** Тут несколько раз приводили цитаты Черчилля 1940 года (Лев Рубинштейн, например) — того страшноватого момента, когда практически во всей Европе только Англия стояла против Гитлера. И — тяжело, с напряжением всех сил — выстояла. В тексте Ахматовой это еще непонятно, но ужас и сочувствие бьют через край. *** Короткая стихотворная подпись Маршака к плакату 1941 года актуальна как никогда. *** Алексей Жемчужников вместе с братьями Владимиром и Александром и кузеном Алексеем Толстым — это Козьма Прутков. А в одиночестве он писал вот такие стихи — литературно безупречными их не назовешь, но политическая их точность и актуальность, опять-таки, зашкаливают.

1009. Осип Мандельштам. Опять войны разноголосица [1923]

Условно-поздний Заболоцкий парадоксально сочетает какую-то пронизывающую до глубины души (но именно пронизывающую) банальность типа “Сосуд она, в котором пустота, / Или огонь, мерцающий в сосуде” (стихотворение, парадоксально процитированное на днях российским дипломатом в ООН — с дикими ошибками, что странно: если по памяти, ладно, но он вроде бы смотрел в бумажку — это референты ему так написали или он не может запомнить на две секунды текст? и то, и другое выглядит страшновато) или, того пуще, “Не позволяй душе лениться” — и какие-то феноменальные выходы за пределы данных нам измерений; это было у него всегда, но когда оно выражено, на первый взгляд, более простым языком, оно производит еще более убийственное, сногсшибательное впечатление, если это почувствовать. (Так же за плетением словес трудно понять, есть ли там смысл — ну как у некогда модных французов; а если он есть за внешне простыми словами, как у Лотмана или Гаспарова, это совсем другая убойная сила.) Я многие такие стихотворения уже приводил — и “В этой роще березовой”, и “Снежного человека”, и пронзительные тексты, которые и любовными-то назвать трудно — “Задрожала машина и стала” (“Последняя любовь”) или то, что популяризовал Рязанов (“Облетают последние маки”). В этой подборке некоторые стихотворения клонятся в эту сторону. Заболоцкому скорее везло на песенную репрезентацию — и “Можжевеловый куст” Александра Суханова, и “Зацелована, околдована” (это стихотворение “Признание”) Михаила Звездинского, по крайней мере, сделали эти (прекрасные) стихотворения гораздо более широко известными, чем было бы иначе. В эпиграммах (“Коля и муравей” и далее) проявляется то не очень частое у русских поэтов свойство бытового юмора, лишенного всякой логики, которое приближает их к английскому нонсенсу, что ли. В тексте на конкурс гимна СССР Заболоцкий в последних строчках как будто забывает, что вообще-то надо писать стихи; не знаю, это была такая возвышенная идея, издевательство, или ему мысль о конкурсе на гимн СССР просто опротивела. Про гробницу Данте по нередко случающемуся стечению обстоятельств им. Баадер-Майнхоф я вчера прочитал (в книжке про Древний Египет!), что во флорентийской Санта-Кроче стоит кенотаф Данте, и хотя флорентийцы не раз и разными способами пытались добыть тело, равеннцы каждый раз эти попытки отбивали. Молодцы.

996. Николай Заболоцкий. Уступи мне, скворец, уголок [1946]

"А ты знаешь, что поэтов Заболоцких было два?" — спросил как-то у Ольги Прохоровой ее дедушка, Никита Алексеевич Толстой. И хотя это некоторое преувеличение — во-первых, то же самое можно сказать про Пастернака или Мандельштама, во-вторых, некоторые стихотворения, — особенно первого этапа, можно было бы отнести ко второму — но все-таки эта граница между временем до и после лагеря действительно отмечает и существенную перемену в самой структуре стиха.

Я больше люблю "второго" Заболоцкого — это очевидно по соотношению уже появлявшихся в проекте стихотворений; не уверен, что из первого этапа здесь было что-то кроме хрестоматийнейших знаков зодиака. И знаю я его хуже — поэтому вот эта подборка из гигантского тома, который я купил на прошлом нонфикшене, для меня некоторое открытие. Какие-то стихотворения, вроде "Самовара" или хрестоматийного "Движения" или "Все, что было в душе" я знал, другие нет. "Фокстрот" я выбрал, наверное, за гавайский мотив, который перекликается с тем, что я сейчас перевожу у Янагихары. "Полезно ли человеку писать" — какая-то хармсовская, что ли, зарисовка. "Семейство художника”, и тем более "Все, что было в душе", про кузнечика — как раз такие тексты, которые перекидывают мостик в следующий этап.

985. Николай Заболоцкий. Форвард [1926]