Слова и звуки

Сегодняшняя короткая подборка открывается и закрывается (случайно) стихотворениями Зинаиды Гиппиус, по обыкновению довольно мрачными. *** В какой-то подборке новых стихов я наткнулся на тексты юного Максима Палкина, и хотя они во многом графоманские (это очень чувствуется по приведенному стихотворению — “Христовой тоги”!), что-то в них меня зацепило. *** У Городницкого есть стихотворение-песенка “Поэты”, которое кончается так: “Причина здесь не в шансах перевеса, — / Была вперед предрешена беда: / Когда бы Пушкин застрелил Дантеса, / Как жить ему и как писать тогда?” Вот Рождественский с этим, кажется, не согласен; во всяком случае, очень неожиданный, по-моему, в советской поэзии сантимент. Ну то есть понятно, что все это можно (и даже, наверное, нужно) воспринимать иронически — но все равно. *** Тихонов, как известно (ну или скажем, как заметил Гаспаров) — это такой Гумилев, как и многие другие советские поэты; если поставить два стихотворения рядом (у Гумилева даже не героически-победительное, как обычно, а скорее лирически-задумчивое), это хорошо видно.

978. Зинаида Гиппиус. Водоскат [1905]

Небольшая и неструктурная подборка к юбилею Левитанского — в которой есть, например, верлибр (я не могу отделаться от ощущения, что верлибр можно писать только если можешь писать и, мм, конвенциональные стихи — я уже говорил, наверное, что для всего не-верлибрического в русском языке нет термина; в сербском это называется “везани стих”; да, наверное, это консерватизм и ограниченность, но я так же не могу не считать, хотя в этом понимаю еще меньше, что Пикассо и Малевич художники, а, скажем, Баския не очень). “Стюардессы” — такое стихотворение, которое в наши дни поэт-мужчина (ну, не графоман на стихах.ру, а социально ответственный человек или как это называется), наверное, написать уже не может — а вот смотрите, как у Левитанского оно пролетает абсолютно мимо любой пошлости и патриархальности. Мне кажется, это о многом говорит; дело не в том, что, а в том, как.  “Годы” — это размышление о будущем, вещь всегда рискованная, но тут, собственно, смысл в том, что любые предсказания и размышления невозможны; даже с девяностыми он погорячился (да и со второй половиной восьмидесятых) — нельзя ничего было представить из 1976 года. Два последних стихотворения подборки взяты из сборника “Сюжет с вариантами”, и это какое-то александрийское упражнение в имитации стиля и образа мыслей разных поэтов-современников на мотив “Вышел заяц погулять”. Я хорошо отношусь к пародиям и люблю многое, скажем, у Александра Иванова — оно иногда очень смешное; но тут другой уровень, при том, что это в некотором смысле тоже, конечно, пародии. Обратите внимание, как Левитанскому удается сымитировать типы рифм Ахмадулиной — мне кажется, очень сложная задача. Не удивлюсь, если и ударный профиль у него меняется в зависимости от пародируемого автора. В общем, очень тонко и здорово. *** После свежего стихотворения Михайлик идет подборка “поэтов пушкинской поры” — с некоторой оговоркой в сторону Каролины Павловой, но тут проблема в том, что Пушкина убили в (по нашим понятиям) молодости. *** У Мятлева — тот макаронический стих, который потом расцветет у Алексея К. Толстого и — хотел я добавить — у автора “Сенсаций и замечаний госпожи Курдюковой”, но посмотрел и увидел, что это тот же Мятлев 1844 года. *** Миниатюра Батюшкова начинается с практически катулловской строчки — lugete o Veneres Cupidinesque — но потом съезжает немножко в другое. *** И еще один tantalizing отрывок Пушкина, из которого прямо видна глубина характера и потенциального сюжета.

963. Юрий Левитанский. Окрестности, пригород — как этот город зовется? [1976]

Смагина, насколько я понял, живет во Флоренции и водит по ней экскурсии, так что это зарисовка от чистого сердца. Я один раз во Флоренции был даже довольно прицельно, с Александрой Борисенко, с (не осуществившимися пока) целями разработать детскую экскурсионную программу, и в очередной раз убедился, что для меня это город страшный и внутренне враждебный, в отличие от Рима и даже, скажем, Венеции. *** Довольно точный и едва ли не более мускулистый чем байроновский оригинал перевод Толстого (со множеством ударений, непривычных современному слуху). *** Неожиданно лирическо-импрессионистическая зарисовка Бурлюка — не очень похожая на “будем лопать пустоту”. *** Я прочитал книжку Глеба Морева про советскую жизнь Мандельштама, и он там продолжает настаивать на гаспаровской идее (по-моему, очень убедительной), что Мандельштам после сталинской эпиграммы (о которой, как тоже довольно убедительно показано, Сталин почти наверняка не узнал) довольно резко повернул к приятию советской действительности и восхвалению Сталина; отрицание этого поворота (который по текстам, ну, отрицать непросто) — наследие Надежды Яковлевны. Но до первого ареста были стихи “Холодная весна. Бесхлебный, робкий Крым” (см. 60-й выпуск) и “Квартира тиха, как бумага” — яростно антисоветские. *** Памяти Анатолия Генриховича Наймана — стихотворение “Да что, в самом деле, случилось?” *** Брошенный отрывок Пушкина, я подозреваю, вы не знаете (если вы не Дмитрий Сичинава или кто-нибудь такое); отрывок же и проч., я вот не знал. А он гениален; но после вопроса в начале второго четверостишия говорить оказалось особенно нечего — а публиковать так в это время было еще не принято. Вот оно и сидит в полных собраниях и в хрестоматии не вылезает. *** Стихотворение Парнок, написанное за год до смерти — неожиданно мрачное; я корпус ее не знаю, но до сих пор мне попадались в основном скорее оптимистические стишки.

951. Давид Самойлов. Двор моего детства [1966]

Сегодня небольшая и в целом слегка toned-down подборка. Стихотворение Айзенберга перекликается с одним из самых ранних текстов в этом проекте — “Боже, ответь, это раб твой Иона, если помнишь такого” Ивана Козлова, гораздо более прямолинейным и в стиле фэнтези, что ли. *** Пушкин рассказывает про классическую эмоцию социальных сетей. *** “Универсальный ответ” Маяковского впечатлил меня своей, мм, универсальностью: сто лет прошло, а такое впечатление, что чада МИДа и птенцы гнезда Пескова пользуются ровно им же; конечно, они поглупее и понеотесаннее, как ни странно, и получается у них хреново — но лекала ровно те же. *** Я не проверял, но слышал, что Александр Грин был страшный антисемит; правда ли? если правда, знал ли об этом Павел Коган? *** Невыразимую сентиментальщину Бродский пытается спрятать в разного рода иронию, начинающуюся прямо с заглавия, но она отказывается прятаться — может быть, в этом и замысел. *** В мандельштамовском “Сохрани мою речь” я помнил “Как нацелясь на смерть”, а тут менее, как кажется, грамматичное “Как прицелясь на смерть” — но это не оговорка, а равноправный (или даже окончательный) авторский вариант.

943. Михаил Айзенберг. Внутри кита [1982]

“Примерзло яблоко” я увидел у френда в качестве стоического комментария к текущему, гкхм, процессу; и правда утешительное стихотворение, особенно если посмотреть на дату (“Не возьмешь моего румянца” по разным параметрам из той же категории.). *** “Античная картина” Мориц — стихотворение такое многослойное и глубокое, что (ну дальнейшие скорбные песнопения понятны). *** Маргинальное, никогда не публиковавшееся стихотворение маргинального поэта (и переводчика, в том числе русской поэзии на немецкий) Усова (1896–1943) я прочитал в статье Гаспарова, где он очень подробно (и довольно убедительно) объясняет, почему первый вариант — оригинал, а второй — перевод. Независимо, мне кажется, от этого, и раньше, чем я прочитал статью (но тут я могу ошибаться), мы с Ольгой Прохоровой играли в такую игру, и я “переводил”, в частности, “Наступление” Гумилева. К сожалению, полный текст у меня совершенно выветрился из памяти, хотя когда-то я его помнил хорошо, и, главное, уже совершенно не понимал, где “оригинал”, а где мой “перевод”. Последняя строфа звучала так: “И победе, словно невесте / Я жемчужный венец отдам, / Потому что иду с ней вместе / По врага кровавым следам”. *** В пронзительном стихотворении Хайтлиной все полностью переворачивается после последней строки, да и то, наверное, не обязательно сразу. *** В завершение сезона — самое известное из многочисленных рождественских стихотворений Бродского, трогательное и человекоцентричное: Рождество — это не запах водки, хвои и трески, а то, что ты чувствуешь наедине с собой на дверном сквозняке.

926. Леонид Мартынов. Примерзло яблоко [1952]

Стихотворение Мандельштама, неуютно-актуальное (как и весь корпус позднего Мандельштама), сохранилось, в частности, в виде аккуратной лубянской записи (кажется, собственноручной, сделанной самим Мандельштамом). *** Козловское “Погребение” — это перевод стихотворения The Burial of Sir John Moore after Corunna (1816) ирландского поэта Чарлза Вольфа (1791–1823), которое не только было вскоре переведено на русский, но и вошло во множество англоязычых антологий XIX века. Вольфа по этому стихотворению только и знают, причем многие — до сих пор. Но перевод Козлова при всей его точности еще лучше, сравните довольно прозаические строчки оригинала — ‘We carved not a line, and we raised not a stone, / But left him alone with his glory’ со сдержанно-яростным вторым лицом у Козлова. *** Три стихотворения подборки — честное слово, совершенно случайно — начинаются с оборота “Вот n + уточняющее пояснение”: у Ахмадулиной “Вот девочки — им хочется любви”, у Блока “Вот девушка, едва развившись” и у Тихонова “Вот птица — нет ее свежей”. *** Стихотворение Каролины Павловой перекликается со свежепопулярным фильмом, только у нее аж две кометы. *** У Логвиновой получилась имитация какого-нибудь условного Катулла (или, скорее, Сафо) — хотя для полноты картины мне очень хотелось бы поменять “твою светлую голову” на “светлую твою голову” в последней строфе. *** Я хотел еще одно рождественско-новогоднее стихотворение добавить, но не сложилось, надеюсь, в следующий раз, сезон-то еще только начался; пока же вот такой очень печальний позднесоветский мемуар Орловой.

Давыдов говорит “я не поэт, я просто так вышел”. *** Гришу Дашевского я впервые видел в возрасте, наверное, тринадцатилетнем — ему было, значит, лет восемнадцать — и хотя мы не общались, что это человек, ну, скажем, интересный, было понятно. В следующий раз я увидел его через два или три года на поэтическом-переводческом семинаре, куда ходил; он читал свои стихи (как минимум “Иксиона”); это тоже было сильное, хотя и абсолютно темное впечатление (говорят, какая-то его знакомая примерно в это же время спросила у него — “Гриша, а вы правда так сложно думаете?”). “У метро”, тоже довольно близкое к времени, о котором я говорю, чуть проще, но тоже не сахар. На “Арзамасе” есть комментарий Михаила Гронаса с правдоподобной (хотя, конечно, совершенно произвольной) интерпретацией. *** Щербаковскую “Рыбу” мне захотелось прочитать после “рыбы-скита”, и, кажется, это опыт неудачный: предыдущая его песенка, “На двенадцатый день”, нормально легла в чтение, а эта сопротивляется. *** Героя “Трех песней” Жуковского, вне всякого сомнения, зовут Иниго Монтойя. *** Стихотворение Долковой кончается таким лобовым — и при этом таким эффектным и эффективным — приемом, что нельзя не восхититься. *** Второго в этой подборке Заболоцкого я вспомнил потому что читаю победившую в “Просветителе” нынешнего года книжку Максима Винарского про LUCA; автор, во-первых, любит всякую не самую очевидную поэзию, и это очень приятно, а во-вторых рассказывает интересное (немножко вбок от основной темы) про великих естествоиспытателей давних времен, вот Левенгука например.

(попытка разобраться в технических деталях; но если для вас это новый проект, welcome)

Андрей Николев — псевдоним, настоящее имя Андрей Егунов. Он был филолог-классик, переводчик (участвовал, например, в коллективном переводе “Эфиопики” Гелиодора) — и тайный поэт и писатель; некоторые его произведения, в частности, роман “Василий остров”, до сих пор не обнаружены. Даже по этому стихотворению понятно, что литератором он мог быть только тайным. Арестован в счастливо ранние времена (как мой прадед) в 1933 году, после освобождения жил в Новгороде, но приезжал в Ленинград преподавать; попал в оккупацию, был вывезен в Германию, сбежал к американцам, был выдан русским, просидел еще десять лет в лагерях, вернулся в Ленинград, работал в Пушкинском доме, переводил, умер в 1968 году. *** У Щербакова есть довольно ранняя песенка под названием “Интермедия–4”, где куплеты рондически чередуют вопрос–ответ, и один из вопросительных куплетов начинается “Спроси меня, зачем унылой думою [sic] среди забав я часто омрачен”. *** Стихотворение Барковой полностью называется “В тихий час вечерней мглы…” (забыла, чье); вот каково приходилось людям до гугла! (Тем более она и цитату помнила с ошибкой.) Источник — следующее стихотворение. *** Дальше следует небольшая подборка Некрасова к двухсотлетию со дня рождения. У всех нас, я думаю, есть воспоминания о том, как нас мучали школьным “демократическим” (или даже “революционным”, хотя вот уж чего не было) Некрасовым, и как большинство из нас от этого так и не отошло. А зря. Мне бросилась в глаза одна причудливая вещь, и не помню, чтобы я про это где-нибудь читал (хотя, скажем, Гаспаров не мог этого не заметить) — для Некрасова в среднем не очень характерна композиция стихотворения нового времени, типа “рамка” или “ударный конец” — и он очень часто пользуется композицией, более типичной для античности, для какого-нибудь Горация — ударное, иногда ударнейшее начало и постепенное или резкое схождение на нет. Так не всегда — но несопоставимо чаще, чем у других русских поэтов XIX века. “Мы с тобой бестолковые люди” — попытка семейной автотерапии. “О письма женщины нам милой!” — трогательное стариковское брюзжание тридцатилетнего. “В столицах шум” как раз хорошо иллюстрирует композиционную идею — как многое у Некрасова, оно еще и кончается многоточием, одним из его излюбленных знаков препинания (недавно Дмитрий Сичинава показывал н-грам по многоточию в русской поэзии, и его доминирующие позиции приходятся как раз на время творчества Некрасова). “Дома — лучше!”, как ни трудно в это поверить, изучается иногда как реальное прославление родных осин; я нашел такие примеры в сети и просто не мог прийти в себя. Очередное доказательство того, что ирония на русской почве не живет. В общем, это все очень хорошие стихи, правда. *** Моя любимая история даже не про Некрасова, а про дух Некрасова, носившийся в давние времена над водами — про то, что в незавершенной поэме римского поэта I века н. э. Стация “Ахиллеида” Ахилл рассказывает, чему учил его кентавр Хирон. А учил он его, например, ardentesque intrare casas peditemque volantes / sistere quadriiugos, “в горящие входить дома и пешим летящие останавливать квадриги”. Насколько я помню, Всеволод Зельченко и Роман Шмараков изучали этот вопрос подробнее и пришли к выводу, что никакой непосредственной связи, даже через какой-нибудь новоевропейский перевод, тут быть не может; как высказался Андрей Андрианов, это просто основные опасности на селе в мирное время — пожар и понесшие лошади.

Про “Фому” в 2012 году израильский филолог Зеев Бар-Селла опубликовал в Toronto Slavic Quarterly подробную статью, объяснявшую, что это стихотворение — донос на троцкистов вообще, а заодно на поэта Михаила Светлова. Фантазийно! Впрочем, что никаких аллигаторов в Африке не бывает, он совершенно прав. *** “В крови горит огонь желанья” — стихотворение не только и, может быть, даже не столько любовное, сколько библейское. Первые два стиха Песни песней в синодальном переводе (не существовавшем, прошу заметить, в пушкинские времена: Библии на русском языке не было вообще): “Да лобзает он меня лобзанием уст своих! Ибо ласки твои лучше вина. От благовония мастей твоих имя твое — как разлитое миро; поэтому девицы любят тебя”. На церковнославянском примерно так, прошу прощения за шрифт: “Да лобжет мя от лобзаний уст своих: яко блага сосца твоя паче вина, и воня мира твоего паче всех аромат. Миро излияное имя твое: сего ради отроковицы возлюбиша тя”. (Seriously, сосца — это ласки? Что там в оригинале-то? Вообще очень видно, насколько деловито-прозаичен русский перевод по сравнению с церковнославянским.) Отдельно интересно, что у Пушкина тут явно происходит sex change. *** Мне некоторое время назад попалось мимолетное замечание Александра Гаврилова, снисходительное, мягко говоря, к Ломоносову как поэту; я с тех пор время от времени туда посматриваю, и хотя он часто утомительный пересказчик научных или политических идей в стихах, когда это его не ограничивает — он, по-моему, прекрасен. *** “Меж тремя морями башня”, конечно, написана поэтом-мужчиной, но сама по себе — яркий пример woman empowerment. *** Стихотворение Цветаевой надо читать на фоне даты написания, и тогда мысль “аааа как быть поэтом когда вокруг такое”, от Троянской войны до Освенцима и дальше, вылезает на первый план. У Пушкина в “Андрее Шенье”, if anything, идея противоположная. *** Стихотворение Востокова (из Лессинга) процитировано в эпиграфе к одной из глав книги биолога Максима Винарского “Евангелие от LUCA”, получившей в этом году премию “Просветитель” — в примечании Винарский скорбит, что Востоков никому не ведом. Мне, конечно, как бывшему слависту и стиховеду, славист и стиховед Александр Христофорович Востоков, урожденный Александр Вольдемар Остенек, очень даже известен — но как поэта я его тоже знаю очень плохо, так что замечание справедливое. *** В стихотворении Ратушинской (написанном в заключении), где перечисляются разные русские поэты, особенно тонко мимолетное, по краю, прохождение пушкинской тени.