Слова и звуки

Почему-то я решил тряхнуть Марией нашей Стюарт. У меня долго крутилась в голове первая строчка цикла из прекрасного английского перевода — Mary, I call them pigs, not Picts, those Scots; сейчас я попробовал найти точное имя переводчика, которое помнил, к стыду своему, смутно, и это оказалось очень трудно — эта яркая строчка цитируется обильно, но, как правило, про переводчика там ни слова (хотя кто тут герой-то?), а в паре мест уж совсем preposterously говорится, что это авторский перевод. Короче, это Питер Франс, дай ему бог здоровья (ему 86 лет), который вообще много переводил русскую поэзию (мы с ним где-то, на какой-то конференции типа, даже сталкивались). История про Марию Стюарт — известная, трагическая (вкратце — Мария претендовала на общебританской трон, была католичкой, женилась сначала на одном дальнем родственнике, но его взорвали; тогда женилась на чуваке, который, возможно, и взорвал; против них поднялось восстание, Марию посадили, ей пришлось отречься от престола, и потом на протяжении восемнадцати с лишним лет ее другая дальная родственница, Елизавета (по-русски нет, кажется, в языке понятия ‘removed’ про поколения родственных связей — once removed значит что это типа твоя кузина, но на одно поколение младше или старше; вот так было у Марии с Елизаветой) держала ее в разных замках и поместьях, а потом ее обвинили в заговоре убить Елизавету и казнили. Материал оказался очень ценным для литературы — как упомянутого Фридриха Шиллера, так и многих других. Между тем ее сын (от первого брака), Иаков VI шотландский, он же Иаков I английский, был весьма успешным королем (одним из двух монархов — первой была Елизавета — при которых творил Шекспир; ну и “Библия Короля Иакова”, King James Bible, так называется не случайно, а потому что он организовал все эту сложнейшую работу по переводу и проч. (он вообще был довольно яйцеголовый для короля); в общем, в правление этих двух родственников как раз и сложился нынешний английский язык.

Первое стихотворение в сегодняшней подборке возникло в результате фейсбучного разговора двух ученых мужей, Дмитрия Сичинавы и Всеволода Зельченко; Дмитрий написал, что в Варшаве есть улица Трех сыновей Будрыса, и если не помните, погуглите, это одни из лучших стихов как Мицкевича, так и Пушкина (оригинал я читал в подборке иноязычных стихотворений); Всеволод на это заметил, что “погуглите” напомнило ему гаспаровский мемуар о Бонди и “Гайдуке Хризиче”; я погуглил мемуар, не нашел, сказал об этом, и ученые мужи показали мне его, вот он.

На этот раз у меня мало комментариев к подборке; как обычно, стихи говорят сами за себя, а уж есть про это что сказать со стороны или нет — это к самим стихам имеет мало отношения. У Кирсанова — характерное для него плетение словес, через которое встает зримая картина. У Ходасевича, как часто бывает — сложный формальный эксперимент, замаскированный так, что его совершенно не видно (в отличие от, скажем, Брюсова, который сразу гордо все показывает). В позднем стихотворении Пастернака сложная рифмовка в начале как будто отражает этот с трудом пробивающийся из-за гробовой доски голос. Стихотворение Долгановской отпугивает первой строкой (и тем, что оно, помимо прочего, было опубликовано где-то типа стихов-ру), но то, что происходит дальше, опровергает и то, и другое. Машинописную (видимо, авторскую) копию этого раннего стишка Дашевского на днях опубликовала Анна Наринская; впрочем оно, кажется, в печатные сборники тоже вошло. В коротком и на первый взгляд простеньком стихотворении Пушкина во второй строфе обычным языком начала XIX  века выражена мысль, как мне кажется, совершенно для времени не характерная, мысль поэзии XX века; у Пушкина так вообще бывает нередко. У Шкапской неожиданное описание быта “первых людей”; мне чем-то напомнило “И вот он вырвался из чащи” Шефнера (было на ранних стадиях этого проекта). Размышление Самойлова о войне такое настоящее, что, скорее всего, в советские времена не публиковалось; буду удивлен, если это не так. Завершающее подборку стихотворение Кушнера — поэта, у которого часто бывают очень умные стихи (это не то же самое, что “поэт очень умный человек”, хотя оно необходимо) — в своем роде парное к “Верю я в бога или не верю в бога” (тоже было в проекте), только какое-то еще более пронзительное, в том числе потому, что в том своеобразное религиозное чувство автора просто декларировалось, а тут неназываемый бог участвует в разговоре — причем так, что в конце от этого вообще можно упасть в обморок.

Многие из нас знали Цветкова хотя бы виртуально — еще в жж, а потом в фейсбуке, он всегда был активен и общителен. Я видел его осенью в Черногории (первый ли раз? мне почему-то кажется, что нет, но вспомнить не могу), мы поздоровались и только, а приставать мне было неловко (я вообще не по этому делу). Может быть, конечно, он просто меня с условным аватаром никак не сопоставил; здесь, в фейсбуке, мы разговаривали довольно часто и интересно. В большинстве (ну, или во множестве) случаев я с ним не соглашался, но это был тот довольно редкий случай, когда ты не соглашаешься с умным мнением умного человека — ну вот как я, например, решительно не согласен с его оценкой Верди vs. Вагнера и Рихарда Штрауса в стихотворении “травиата” (вообще, конечно, что Цветков был такой умный и при этом такой офигительный поэт  — это какая-то игра природы). 

В приведенных стихах даты в основном условные, по времени публикации соответствующих сборников. Большой перерыв — это время, когда Цветков стихов не писал.

Подавляющее количество стихов Цветкова так или иначе — стихи о смерти. Это очень видно в подборке, но поверьте, я даже близко не выбирал тексты по этому признаку, оно все такое. Это так бросается в глаза, что, наверное, условные литературоведы давно уже про это все написали.

Ну, а больше, наверное, говорить смысла нет. Многие в последние месяцы вспоминали стихотворение “скала”; мне это казалось сомнительным делом, но, присмотревшись внимательнее, я убедился, что это не аллегория, а довольно точное описание реальной осады (кажется, самой длинной в новой истории, 1779–1783) Гибралтара, включая героическую “вылазку” (sortie) в ноябре 1781 года, благодаря которой он до сих пор остается британским; и в этом контексте, конечно, даааа (не говоря о том, что это гениальный текст). Я даже думал на нем закончить, но тут попалось еще “напрасно в направленье ада”, неожиданно благодушное для почти всегда язвительного Цветкова, и, увы, очень уместное — убедитесь сами.

1115. Алексей Цветков. До восхода успели одеться [1970–77]

Вроде как даже пытаешься не вторить всем страшным новостям, но получается, как видите, не очень хорошо. Что сказать про сегодняшнюю подборку — даже не знаю; вот Бродский, который смотрит на мир мрачным взглядом, но всегда ищет и какую-то светлую сторону, например, что “в эту зиму с ума я опять не сошел” и так далее (ну и следующее стихотворение, про то, что любая война кончается — кажется, оно про это, хотя, как с поэзией часто бывает, может быть, как раз наоборот; см. также стихотворение Друниной — про то, что шрамы войны заживают долго, хотя при взгляде с расстояния в 80 лет 1947 год в этом смысле кажется слегка, как сказать, нелогичным). Антиправительственное стихотворение Михайлова удивительным образом написано вроде бы в самую благодатную пору XIX века, в правление Александра II (и это он, видимо, тот самый “деспот”; я думаю, кстати, что ударение на второй слог) — но вторая половина  его правления была действительно довольно мрачна — реакция, подавление всего, что можно, особенно в Польше, зверства в области просвещения (правда, если я не ошибаюсь, Алексей К. Толстой написал стишок, оправдывавший некоторые нововведения своего однофамильца [и, наверное, дальнего родственника], министра народного просвещения в 1866–80 гг. графа Дмитрия Андреевича Толстого — тот кроме всяких гадостей активно вводил классические предметы, латынь и древнегреческий, и Толстому-поэту это скорее нравилось). Стишок Сумарокова начинается какой-то очень современной фразой (особенно если читать “прости” как “прости”, а не по смыслу, как “прощай”), а кончается (даже обрывается) незамысловато-хвастливой ссылкой на мародерство (как, в общем-то, и “Корольки” Мея—Сырокомли).

Какая подборка будет, dis volentibus, в следующий раз — я думаю, к сожалению, понятно.

1101. Иосиф Бродский. Стихи в апреле [1969]

#pomespenyeach

Сегодня лаконичный выпуск — только так называемая “сцена у фонтана” из пушкинского “Бориса Годунова”. В ней поразительны как минимум две вещи. Во-первых, она написана почти двести лет назад, а язык ее невероятно современный; два-три раза могут попасться какие-то архаизмы, но в целом — тот язык, который создали более или менее в пушкинскую пору, более или менее сам Пушкин — до сих пор с нами, дай Бог ему долгой жизни. Во-вторых, когда Пушкин закончил пьесу, ему было 26 лет (опубликована она в 1831 году, впервые поставить ее цензура разрешила только в 1866, но закончена в 1825); по-моему, сейчас представить себе такую степень развитости таланта и вообще зрелости в этом возрасте невозможно — мы стали взрослеть медленнее; скорее всего, это хорошо.

“Годунов”, конечно, абсолютно не сценическая вещь, хотя, как многие пушкинские произведения, это конспект накопившейся к тому времени европейской культуры, в данном случае Шекспира — но конспект гениальный, который встает наравне с тем, что конспектирует (иногда и прыгает выше) — очень редкий случай; правда, если я не ошибаюсь, “Годунов” существенно короче средней шекспировской трагедии. Зато он невероятно кинематографичен, и жаль, что до сих пор никто не справился (хотя попыток было несколько); настолько, что там есть какие-то невероятные прорывы в мир после Люмьеров, как на польском балу, когда идут пары и разговаривают, и в последней кавалер говорит даме в продолжение разговора “Конечно, если вы…” — и ровно на этом месте, не успев закончить разговор, они расходятся, “комнаты пустеют”, как сказано в ремарке. Что это, как не режиссерский сценарий?

Сцену у фонтана я более или менее знаю наизусть; когда-то читал ее по ролям с бабушкой, и один раз, помнится, на какой-то свечке читал с Аней Родионовой. (Кстати, в поколении по крайней мере тридцатилетних очень многие знают тонны стихов наизусть; про более младших просто не знаю, не исключено, что и они тоже.) Интересно, что Мусоргский в опере не стал использовать пушкинский текст, хотя во многих других кусках вполне себе использовал; наверное, ему просто надоело пользоваться только речитативом и пятистопным ямбом.

В сегодняшнем выпуске — одно длинное стихотворение и одна короткая поэма Гумилева. Когда-то, очень давно, я написал заметку про Гумилева для тогдашнего моего проекта “Чтение без разбору”, где говорил, что Гумилев — такой вечный подросток с розоватыми брабантскими манжетами. Мне казалось, что это само по себе нейтральный отзыв, но многие любители Гумилева на меня обиделись. Я от своих тогдашних слов не отказываюсь, только вижу, что за истекшее время Николай Степанович прочно вошел в очень маленькое число самых моих любимых поэтов — хотя я не могу похвастаться, как один младший коллега, что знаю наизусть весь его поэтический корпус. “Звездный ужас”, впрочем, знаю; когда (тоже уже давно, лет десять назад) я выступал в прекрасном, не очень долго просуществовавшем проекте “Стихи про меня” и читал разные стихи, и пришла пора “бисов”, я прочитал именно его; Саша меня потом очень ругала — надо было что-нибудь очень коротенькое, а не этот ужас. С этим текстом у меня связано еще одно воспоминание — в 1996 году в Бостоне проходила очередная конференция AAASS (American Association for the Advancement of Slavic Studies, hist. — в том смысле, что ее тоже нет больше), а мне очень хотелось съездить в Америку, и я подался туда, получил (не с первого раза, там был какой-то нелепый затык) визу — и, надо сказать, уже после конференции получил деньги от РГНФ, что ли — вот что в те времена бывало, дети. Свой доклад про ритмику “Звездного ужаса” я делал на секции, где то ли председательствовал, то ли участвовал Гаспаров, и после него он мне сказал — “Вы охренели, делать выводы на таком крошечном объеме материала”; сказал, конечно, так, что кроме меня все поняли только что мэтр с большим почтением отозвался о работе молодого коллеги. Кстати, что удивительно и, наверное, совсем не подростково в обоих текстах — в них, как мне кажется, почти нет колониального взгляда; это просто взгляд изнутри, и он показывает красоту и богатство, без малейшего намека на позицию сверху, сбоку или еще откуда-нибудь. Ну то есть по нынешним временам это все, конечно, аппроприация — что лишний раз доказывает, какая это идиотская концепция.

1098. Николай Гумилев. Паломник [1911]