Слова и звуки

#pomespenyeach

(Сей.) Продолжаем “РУССКУЮ ПОЭЗИЮ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА. 1890-1917”. На этот раз кусок довольно авангардистский. Маяковский при этом, несмотря на стопроцентную маяковскость стихотворения, офигительный (я раньше этого текста не знал). Я как раз читал статью Гаспарова про газетные стихи Маяковского к разным датам и годовщинам (к ним относится и “Разговор с товарищем Лениным”) — это ремесленная работа, и несмотря на очевидный дар автора, она и выглядит как ремесленная работа. А тут совершенно другой уровень — как “Письмо Татьяне Яковлевой” (хм, тоже письмо), только гораздо беззащитнее и вообще без всяких коммунистическо-социальных тем. *** “Пророчество” Лившица, строго говоря, ничего осмысленного не пророчит (ну разве что скорбь по поводу поворота спиной к Европе) — но последние строки сейчас читаются вполне актуально. Это на самом деле — о том, что настоящих пророчеств не бывает, это мы склонны подверстывать все многозначительное под пророчества и во всем видеть их сбычу (весь Нострадамус, например, такой). *** Несколько текстов совершенно заумные — как “Мюнхен” Ивана Аксенова, переводчика елизаветинцев, у которого есть чему поучиться. Я в среднем заумь скорее не люблю, но тут все прямо ух какое. (Да и заумь ли это? У Аксенова почти все слова совершенно нормальные, просто их сочетание, мм, необычное.) Кончается тоже пророчески, особенно в свете событий минувшей недели (я знаю, что это Гоголь). *** У Большакова зато натуральная заумь — вроде бы совершенно в духе Северянина, только гуще — но ощущение почему-то совсем другое. (А как у вас? — как любил спрашивать М. Л.) Филонов — это тот самый Филонов, художник, но он писал стихи тоже, и хотя тут есть закос под заумь, на самом деле сюжет вполне прозрачен и даже намеренно драматургичен. Рюрик Ивнев очень трогательный и не очень похожий на себя позднего — дело, впрочем, частое, Мандельштам и Пастернак тому разнонаправленные свидетели.

1474. Алексей Крученых. У меня совершенно по-иному [1919 (?)]

#pomespenyeach

(Сей.) Несколько стихотворений Владимира Щировского, почти не известного, но очень хорошего поэта межвоенного поколения; одно (про танцора галантного века, превращенного в медведя и попавшего в зверинец) я уже тут читал. Щировский происходил из очень статусной дореволюционной семьи (его отец был сенатором), а жизнь прожил как-то бесцельно, хотя в ранней юности был отмечен Волошиным (Волошин, правда, кажется, всех радостно отмечал). Когда я читал “Софью Петровну” Чуковской, меня (и, наверное, не только меня) мучал вопрос — а она действительно написана тогда или все-таки это позднейшее переосмысление происходившего? Ну вот в случае с Щировским (стихотворение “Быть может, это так и надо”) вопроса не возникает, оно после XX съезда быть написано не могло, потому что Щировский пошел на фронт и в 1941 же году, после тяжелого ранения, погиб, когда больничный транспорт попал под обстрел (немецкий или friendly fire?) в районе Геническа (неожиданно знакомое название, правда?). *** “Глоток” Шефнера — какое-то удивительно типичное стихотворение среднесоветской эпохи, что не мешает его вполне настоящей глубине. *** По наблюдению кого-то из филологов, зима у Пастернака в этом стихотворении весенняя. Предпоследняя строчка — альтернативное название романа Чингиза Айтматова “Буранный полустанок”, кажется, хорошего (читал более или менее когда он вышел или немного позже, в юности; хорошо помню оттуда слово, обозначающее отчетливо существующее и совершенно универсальное понятие, которого — слова — тем не менее в русском языке нет: “талгак” [в английском, кстати, скорее есть]). *** Финская война закончилась вроде как советской победой, но на таких невнятных и умеренных условиях (Финляндия же так и не стала советской), что уже в 43 году Твардовский называет ее “незнаменитой”. Интересно. Ну и вообще эмоция очень понятная (чему, конечно, радоваться трудно, лучше пусть бы оставалась глубоко исторической и совершенно туманной). *** Маркову я знал только как переводчицу Эмили Дикинсон (и восточной поэзии); ну вот по этому стихотворению вполне понятно, почему она так хорошо ее переводила.

1463. Владимир Щировский. Осень, некуда кинуться нам со всех ног [1940]

#pomespenyeach

(Рожь.) Снова антология “РУССКАЯ ПОЭЗИЯ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА. 1890-1917”. На этот раз много экспериментов с формой стиха, которые не всегда просто передать при чтении вслух. Скажем, в “Азбуке вступающих” Гнедова каждая строчка записана без пробелов, поэтому отличие двух последних строк от всех остальных, заумных, проявляется не так явно, как на бумаге (или, скорее, проявляется слишком явно, вопреки художественному намерению). Много экспериментов с новыми формами слов и новыми словами — как и на другом конце художественного спектра того времени, скажем, у Северянина. У Шершеневича слова разорваны на границе отдельных строк (“стихов”, в стиховедческой терминологии), что опять-таки прием в большей степени зрительный, нежели звуковой. У Анисимова, наоборот — традиционное по форме, но довольно эзотерическое по смыслу стихотворение, которое, правда, слегка банализируется максимально банальной последней рифмой (но, может быть, это нарочно?). Риторически превосходное стихотворение Боброва, про которого я (как, наверное, многие) больше всего знаю по короткому мемуару в “Записях и выписках”. С Пастернаком я впервые в рамках этой книги отошел от приведенного в ней текста; дело в том, что стихи Пастернака (подготовленные для этой антологии Евгением Борисовичем Пастернаком) там приводятся в авторской отредактированной версии 1928 года, что сильно за рамками заявленного периода. И ладно бы там были поправлены два-три слова — нет, версия, которая у всех на слуху (там, где “Я один, я спать услал ученика”), совпадает с версией “Близнеца в тучах” 1913 года буквально несколькими словами, и даже первая строка там другая — “Не поправить дня усильями светилен” (после первой строфы там не совпадает вообще почти ничего: слова “портьера”, “уверуй”, “одно”, “филин” — и все; четыре значимых слова!). Это к вопросу о том, каковы бывают “позднейшие версии”. Стихотворение Асеева неожиданное: по словам из “Юбилейного” — “Правда есть у нас Асеев Колька / Этот может. Хватка у него моя” — кажется, что это должен быть такой Маяковский-лайт; так и есть, но позже, а тут совершенно другой, смутно-романтический (отличный) мотив. У Божидара (Богдан Гордеев, украинец) стихотворение размечено специальными знаками (подчеркивания для быстрого проговаривания, словоразделы-паузы) для чтения, которым я пытался следовать. Братья Бурлюки выступали социально вместе, но младший, Николай, “был мало похож на правоверного будетлянина” (О. Смола), осознавая себя скорее как “пьяный трубач неисчислимых весен”.

1451. Велимир Хлебников. Годы, люди и народы [1915]

#pomespenyeach

(А рожь.) “Маша и Миша” Дениса Давыдова так похожа на какого-нибудь обэриута типа Олейникова (для Хармса слишком оптимистично, для Введенского, наверное, слишком просто), что прямо удивительно; из этого понятно, что очень похожие (по крайней мере, поверхностно) стилистически вещи могли строиться на основе радикально разных предпосылок. *** Рюрику Ивневу (настоящее имя Михаил Ковалев) в 1938 году было 48 лет; впрочем, прожил он потом еще 42 года, так что все-таки не то чтобы совсем “прошла”. Мне кажется, что пунктуация первой строки такова исключительно для того, чтобы слово “Боже” писалось с большой буквы. *** “Мастерица” Мандельштама, как известно, обращена к Марии Петровых, в которую в тот момент Мандельштам был коротко и безответно влюблен. Первая строка последнего четверостишия обычно почти везде печатается в виде “Ты, Мария — гибнущим подмога”; это по тексту, где первые два слова (на месте пропуска) вписаны Н. Я. Мандельштам; между тем нашлась потом авторская рукопись, где так, как я читаю. *** Стихотворение Баратынского, как я осознал уже прочтя его — о нынешнем состоянии умов, в том числе о вопросе эмиграции. *** “Кто из богов” Пушкина — перевод, сравнительно вольный, оды 2.7 Горация к Помпею Вару (O saepe mecum tempus in ultimum); при жизни не печатался; есть перевод Фета (1856), существенно более точный, но почему-то рифмованный — была у Фета такая манера время от времени при переводе латинских стихов. Пушкин, конечно, тут тянет простыню Горация налево и направо, но получается офигительно.

1441. Александр Францев. вы меня не поняли наверно [2022]

Вступление получилось слишком длинное — смотрите в фб или телеграме.

(А рожь сей. Кстати, по моему счету это сотый выпуск [скорее всего, считая два левых, иноязычных.]) Я надеялся дочитать этот не самый эффектный кусок Серебряного века к нынешнему разу, но не вышло, небольшой кусочек остался, после чего — про крайней мере, на время — начинается настоящий, извините за выражение, пир духа. Александр Рославлев — эпигон Брюсова, удостоившийся от Чуковского едкого “Третий сорт ничуть не хуже первого! — Из одного объявления”; впрочем, приведенное короткое антивоенное стихотворение действительно не хуже. *** Рукавишников — из “сверхбогатой купеческой семьи”, с которой порвал; “безусловно талантливый, работающий, думающий, он совершенно лишен чутья поэтов — вкуса”, писал Гумилев. Как бы то ни было, “Скоморошья” довольно неожиданная и необычная. *** “Песни спеты, перепеты” Полякова перепевают “Слишком ранние предтечи / Слишком медленной весны” Мережковского. *** Сидоров умер в 22 года и собственного стиля выработать не успел; загробное посещение Гоголя в стихотворении вполне выразительно. *** Эльснер был шафером на свадьбе Гумилева и Ахматовой и потом уверял, что это он “научил Ахматову писать стихи”. Хорошо научил, чо. После гражданской войны оказался в Грузии, где и прожил всю жизнь (до 1964 года). *** Самое захватывающее в Гарднере — его полное имя (Вадим Даниилович де Пайва Перейра Гарднер); несмотря на кажущийся серебряновечный эпатаж, оно настоящее: его дед и прадед по отцу — известные латиноамериканские ученые, дядя известный американский историк, отец тоже, понятное дело, американец. Родился он в Финляндии, и поскольку Финляндии удалось выпутаться, он тоже остался на родине, где и жил до смерти в 1956 году. *** Стóлица любит обращаться в стихах к стихийным “языческим” силам; “К ночи” — типичный пример. *** Про стихи Алексея Н. Толстого, по крайней мере серьезные, я раньше даже не слышал (а зря, все-таки свойственник); а они вполне прямо неплохие. *** Князев это немножко такой Курочкин своего времени; впрочем, песня “Никогда, никогда, никогда / Коммунары не будут рабами” это тоже его. Умер в 1938 году в лагерной больнице на Колыме. *** Александр Богданов был активным деятелем большевистского движения. В родной Пензе его именем названа улица. Как он умер (в 1939 году) не нахожу сведений, но, кажется, своей смертью. *** Коц, кстати, тоже, в эвакуации в 1943 году. Больше всего он известен как автор русского текста “Интернационала” (“Весь мир насилья мы разроем / До основанья, а затем”); спор с поздней идеологией Толстого, хотя и обладает всеми чертами поэтической публицистики, не лишен обаяния.

1403. Александр Рославлев. Нищий [1908–09]

(А рожь сей; приходится это повторять себе при совершении любого действия, от таблетки до лекции.) Мрачный и страшный “Вальс” Горалик; примитивистский “Кеннет Голдсмит”; изысканный переход четырехстопного амфибрахия из “Песни о Вещем Олеге” в трехстопный в стихотворении Самойлова. “Пригласил ее в гости” Холина напоминает мне стилистику Анатолия Гаврилова, но даже не знаю, у кого безнадежнее. Знаменитый (и текстологически зыбкий) “Ворон” Глазкова описывает так многих из нас — мы обращаемся к мирозданию с разными вопросами и воображаем, что оно отвечает, а меж тем оно как тот ворон. С Горбаневской мне посчастливилось быть шапочно знакомым; на меня произвел сильное впечатление эпизод, случившийся, когда мы (случайно так вышло) прилетели в Шереметьево из Парижа одним рейсом. Пока все ждали багажа, Горбаневская курила. В Шереметьеве! Возле лент багажа! Времена были еще не совсем безумно-антитабачные, но уж конечно никаких мест для курения вокруг в помине не было. Мне кажется, это многое говорит о человеке. (А стихотворение хорошее.) Уже прочитав стишок Куляхтина, обнаружил его небольшую подборку с другим стишком, который на меня в момент публикации (в начале века) произвел сильное впечатление, хотя я не помнил, чей он (и кто меня на него навел, про это у меня тоже лишь догадки и напрямки, хотя довольно уверенные). Прочитаю потом. “Пророки” Пушкина и Лермонтова, конечно, как мало что демонстрируют идеологическую (и даже, скорее, эмоциональную) разницу авторов.

1392. Линор Горалик. Вальс [2022]

“Помирать собрался, а рожь сей” — кажется, только этот сумрачный лозунг, состоящий исключительно из допотопных слов, входивших еще в праиндоевропейский язык (Шлейхер и ко. наверняка легко бы его туда перевели), и удерживает как-то, хотя назвать процесс “удерживанием” тоже сложно. Сегодня — грузинская подборка; практически все окрестные страны сейчас постоянно бурлят в новостях, и Грузия не исключение. *** После сверхклассического Пушкина, снова абсолютно запредельного, если прорваться сквозь хрестоматийный глянец, следует трогательно-бахвальский автопортрет Леонидзе в переводе Мандельштама. *** У Кушнера Грузия по касательной, стихотворение на самом деле о устаревших, устаревающих и непривычных позициях ударения, и от этого читать его довольно трудно; тонкая, как всегда у Кушнера, версификационная работа. *** После тоже очень известного Пастернака идет Бараташвили в переводе Пастернака, но если не знать, что это перевод — можно и не догадаться, а вот кто переводчик понятно с первых слов. (Дата в фигурных скобках, потому что в 1967 году, через семь лет после смерти Бориса Леонидовича, был опубликован сборник грузинской поэзии с этим стихотворением, а публиковался ли этот перевод при жизни — мне найти не удалось.) *** У Ахмадулиной, конечно, описан реальный эпизод биографии, и я по ходу дела задумался — Шура-то какого пола? В зависимости от этого картина прямо радикально разная. *** У Мориц не случайно в последней строфе (вдруг, без всякого, мм, объявления войны) выскакивает “Я — в своем уме”. Как многие поэты, предчувствовала, значит. *** Зарисовка Тихонова — типичная продукция Союза Писателей: свозили в Грузию, накормили хачапурями, напоили вином, будь любезен напиши несколько стишков о том, как хороши пятнадцать-республик-пятнадцать-сестер, блять.  *** В коротком стихотворении Самойлова смешивается покорность судьбе (точнее, то, что называется плохо переводимым словом resignation), издевка и намек на отмщение. *** У Мандельштама тоже не высказывание, а именно что зарисовка, но между “на отъебитесь” и “гениально” есть некоторая разница. *** Запуская проект, я не то чтобы даже внятно, но как-то подсознательно пообещал себе, что тут не будет моих стихов (которых, впрочем, и так, в общем, не существует) и переводов; но ведь это обещание распространяется на меня лично, а не на всех носителей фамилии, верно? Стихотворение Табидзе — одно из самых хрестоматийных в Грузии (одних прочтений на ютубе без счета), и переводили его тоже много раз; но вот это безысходное томление — оно, конечно, всегда живет в поэтической душе, так что удивляться нечему.

1381. Александр Пушкин. На холмах Грузии лежит ночная мгла [1829]

“Завет”, как часто у Ходасевича, стихотворение вроде бы очень простое и какое-то старомодно-классическое, но стоит глянуть внимательнее — там и с ритмом оказывается все не так просто, и образность необычная, и глагольные рифмы обманчиво-просты. *** Киссин (Муни) — близкий друг Ходасевича; в 1916 году, находясь на войсковой санитарной службе, он застрелился в Минске. Приведенное стихотворение — почти прямое отражение блоковского “Авиатора”, опубликованного в те же годы (но, кажется, чуть раньше) — примерно тот же трагизм (немного менее явный), тот же Я4 с рифмовкой АбАб, но короче и с более тесным переплетением культурных ассоциаций, главным образом — в срединных двух строфах — критско-микенских, связанных с трагической историей Икара (то есть у Муни самолет эксплицитно не падает, но что с Икаром-то произошло мы знаем). *** Тиняков, из богатых орловских крестьян, поразил современников, которые вроде бы должны были уже попривыкнуть, эротизмом, бесстыдством и всякой аморалкой; действительно, приведенное стихотворение для русской поэзии, в медианном разрезе целомудренной, довольно отъявленное — хотя если вдуматься, ничего даже отдаленно порнографического в нем нет, а последнюю строку можно воспринять как своеобразный отзвук морализма. *** Стишок Зоргенфрея, где взгляд лирического героя поднимается из-под земли, начинается тем же словом “страшно”, что стишок Садовского. *** Кондратьев учился в гимназии у Анненского, воспринял от него любовь к античности (в версии Кондратьева довольно поверхностную); в приведенном стихотворении есть явный перифраз пушкинской (ну, горациевской) фразы, очень узнаваемый и от этого слегка комичный. *** В Якутию-то ссылали многих, но, кажется, не многие использовали этот экзотизм для создания художественных миров — а вот у Чулкова он прямо в полный рост. Несмотря на очень прохладное отношение к советской реальности, умер Чулков хотя и в 1939 году, но своей смертью. *** “Его серьезность вызывает иногда даже улыбку”, — писал про Бородаевского Гумилев. Приведенное стихотворение до такой степени построено по канонам Дмитрия Александровича Пригова, что становится не по себе; знал ли Пригов про такого предшественника? Даже вот это “ударюсь когтем я и гневный вопль подъемлю”, где происходит неловкий переход из будущего в настоящее время, не говоря уж про концовку. *** Модест Гофман учился на историко-филологическом факультете в Петербурге и вторую книгу стихов, “Гимны и оды”, составил в основном из подражаний античным размерам; приведенное стихотворение — это примерно так называемая третья архилохова строфа.

1368. Владислав Ходасевич. Завет [1912]

(Русская поэзия серебряного века 1890–1917. Антология. М., “Наука”, 1993) Невероятный, исключительный в истории русской литературы поэтический взлет еще не начался — но обратите внимание, что типичной для конца XIX века неуклюжести пришел конец; хорош поэт или плох, одышливости Случевского он (или, конечно, она) уже не достигает. В этой подборке несколько текстов у меня вызывают некоторое недоумение: это что, прямо настолько заметные литераторы, что их имело смысл включать в подборку? (Это больше всего относится к Флоренскому и Рериху — впрочем, текст последнего, примерно верлибр, неожиданно поэтичный.) Гофмана многие, я думаю, помнят, не помня, что это Гофман (“Виктор-ликтор”, как называли его современники за то, что он некоторое время служил верным оруженосцем Брюсова; кстати, редкое имя для русского поэта, мне кажется) по пародии на тему “Жил-был у бабушки серенький козлик” в знаменитом сборнике “Парнас дыбом” (первое издание — 1925, Харьков): “И шелест чьих-то длинных, длинных, красиво загнутых рогов” (у Гофмана было, конечно, “ресниц”). В стихотворении Волошина — одно из сравнительно ранних упоминаний Коктебеля, который благодаря ему уже становился меккой для русских литераторов; в частности, именно благодаря ему замкнутая и некрасивая Екатерина Васильева послала в журнал “Аполлон” свои стихи, представившись таинственной затворницей Черубиной де Габриак, отчего главный редактор журнала, Сергей Маковский, в нее заочно влюбился; после бестактной развиртуализации Гумилева они с Маковским скандально стрелялись, но обошлось без жертв. Герцык тоже пользовалась вниманием Волошина, Цветаева вспоминала, что он “живописал мне ее: глухая, некрасивая, немолодая, неотразимая… Пришла и увидела — только неотразимую. Подружились страстно”. У Городецкого несчастливая поэтическая судьба — он в дальнейшей, пост-серебряновечной жизни, писал (в том числе оперные либретто; если я не ошибаюсь, советский вариант “Жизни за царя”, “Иван Сусанин” — его рук дело) много, но, отмечает составитель, “не создал ничего значительного”. Ну а Кузмин, конечно, великий, это вот уже один из сполохов того, что мы привыкли называть серебряным веком. 

1357. Эллис. Братьям-рыцарям [1911]