Чтение

Ведущий Евгений Стаховский читает рассказ Говарда Ф. Лавкрафта - "Картинка в старой книге":

"Искатели острых ощущений любят наведываться в глухие, потаенные места. Они охотно посещают катакомбы Птолемея (Так назывались, по крайней мере, четыре города. Вероятно, здесь речь идет о том, что находился в Верхнем Египте, южнее Абидоса, на Ниле) и узорчатые мавзолеи гиблых полуденных стран, забираются на залитые лунным светом башни полуразрушенных рейнских замков и сходят вслепую по стертым ступеням в провалы, зияющие чернотой среди руин заброшенных азиатских городов"...

"Любовников надлежало заключить в темницу и строго карать на протяжении семи дней (по одному дню на каждый смертный грех) с тем, чтобы на исходе седьмого дня окончательно с ними разделаться. На протяжении этого срока надлежало наиболее действенным способом воспрепятствовать им смотреть друг на друга или обмениваться даже двумя-тремя словами, дабы они не поддерживали друг друга словами мужества или взглядами любви..."

«Ну, вот и дождались. Идут всей гурьбой. Топочут по коридору. Сейчас ворвутся. Это они за мной пришли. И за вами тоже, Сергей Сергеевич. И за вами тоже. И за вами тоже…»

"Объекту 22" исполнился год, и его ведущий Евгений Стаховский решился прочитать в такой день собственный рассказ "Собаки", ранее нигде не публиковавшийся.

"Я лежу один, разглядывая крючки, вбитые в стену, слушаю колокольный звон за оградой, нервы мои напряжены до предела, словом, я лег в клинику. Я беспомощен, и это продлится еще много дней, слава Богу.

Какое блаженство — лишиться воли, но постоянно ощущать где-то рядом присутствие доктора и сестер и еще каких-то добрых людей, все за меня решающих. Так сладостно и уютно мне никогда не было, и я намерен не раз еще вернуться в эту клинику..."

Сегодня три рассказа:

Томас Манн. Отмщение.

Кнут Гамсун. В клинике.

Евгений Стаховский. Собаки.

"...Я думал о тебе, и мне пришла вдруг на память поздняя осень на Севере и одинокие мои скитания. Однажды я возвращался с охоты вечером, и была такая же тьма, как и сегодня, вдобавок еще дождь моросил, и я заблудился. Отшагал за день я не меньше сорока километров, ружье и рюкзак казались мне до того тяжелыми, что готов был бросить их..."

"Я была огромной и тяжелой, - шепчет она. - Люди страшились моей тени, что накрывала их с приходом вечерней мглы. Но я тоже боялась -боялась падавших бомб. И я улетала далеко-далеко, но стоило опасности миновать, как я возвращалась и долго кружила над трупами..."

Идет дождь. Холодный, мелкий, он сеет на дома, на деревья, на могилы.

Когда ОНИ приходят ко мне, дождь струями течет по их разложившимся,

разжиженным лицам. ОНИ глядят на меня, и холод становится сильнее, от него

не защищают даже мои белые стены. Да они и никогда меня не защищали. Их

надежность -- жалкая иллюзия, их белизна запятнана.

"Идет дождь. Холодный, мелкий, он сеет на дома, на деревья, на могилы.

Когда ОНИ приходят ко мне, дождь струями течет по их разложившимся,

разжиженным лицам. ОНИ глядят на меня, и холод становится сильнее, от него

не защищают даже мои белые стены. Да они и никогда меня не защищали. Их

надежность -- жалкая иллюзия, их белизна запятнана..."